Четыре персонажа сразу хорошо суммированы в последней сцене: чтбо каждый из них думает и рассчитывает, сидя в обречённом “виллисе”, — перед своею незнаемой смертью.
Удался и тот безымянный наводчик, который послал роковые снаряды с его “знобящим страхом” понимания, что — бьёт несомненно по своим... И — в его догадке — вплывает опять тема власовцев: “Какая тёмная вода протекла между своими?” Сильнейшая сцена, и какое стройное замыкание темы.
И наводка “параллельного веера” по обрезу проглянувшего месяца — какое совмещение строгой артиллерии — и поэзии.
И целая серия ярких удач — во всей кунцевской сцене (“Поклонная гора”). И поведение простых работниц с их жалостью к военным, вовсе не погибающим за обильным завтраком, и их простодушно ошибочное истолкование чувств генерала. И о голосе радиодиктора: “гортанно-бархатный, исполненный затаённого до поры торжества”, а потом “загремел звонко-трубно, державно-ликующе”. Сам приказ Верховного, от которого взмывает весь сюжет, и внутренний голос генерала по ходу приказа — прекрасные картины и мысли о войне. “Волна грозного веселья, мстительной радости, жгучей до слёз”. И вершина всего — недослышавший шофёр “студебеккера”: “Какой такой Сятин [Мырятин]? Мелкоту отмечаем! А как Харьков сдавали — кто помнит, бабоньки? Одна строчечка была в газетах”. И взрыв гнева на него: “Дезертир! Чтоб ты взорвался! Падла!” (Простой народ — на стороне дутого салюта...)
К той главе (“Поклонная гора”) эпиграф из Некрасова очень уж лобовой (лучше б его не было). Да и эпиграф из Кирсанова перед танковой переправой — тоже лишний, зачем он? (Другое дело, если бы приём эпиграфов проводился какой-то бы органической линией.)
После обстрела “виллиса” переход повествования на рапорты — верно и выразительно.
За фоном языковым не всегда следит. Для мыслей Шестерикова вдруг: “вариант”, “персонаж”. Хотя и косвенно передаёт разговор шофёров — но тут и “коллега” и “амбиция”.
— Прежде рассвета видны “косящие обиженные глаза жеребёнка” (?).
— Пейзажный приём: при переправе первый солнечный луч разящим лучом разрубил Днепр надвое, “и светлая бликующая дорожка, пересекавшая реку, запламенела, окрасилась в красно-малиновый. По обеим сторонам дорожки река была ещё тёмной, но, казалось, и там, под тёмным покровом, она тоже красна, и вся она исходит паром, как дымится свежая, обильная тёплой кровью, рана”. Очень хорошо, органично слито с сюжетом.
— “Чем привязать себя к жизни, чтобы подольше выдержать одолевающее притяжение небытья?”
Иногда — до афористичности:
