И так у них и повелось: Никитин идет в курилку — и тут же появляется Киссель, отважно закуривает термоядерную “Смерть на болоте” (все те же “Охотничьи”: на пачке изображен мужик в кепке, отстреливающий дичь), и они говорят о прошлом, осторожно гадают о будущем. Киссель оказался вдумчивым и все запоминающим собеседником. Это Никитина удивило, он помнил какие-то незначительные подробности из предыдущих разговоров. Сам Никитин был слишком озабочен своими чувствами, мыслями, переживаниями от вновь увиденного — ведь это были первые дни в Афганистане, — чтобы хорошенько слушать кого-то.
За три или четыре дня на Кабульской пересылке они подружились. Хотя Никитин еще все-таки всерьез не считал Кисселя другом, даже товарищем, — так, знакомый, попутчик. А Киссель глядел с дружеским чувством.
Никитину пришлось пару раз мягко остановить таких же, как он и Киссель, новичков, пытавшихся уже “кантовать” Кисселя: один приказал принести воды, другой не хотел возвращать авторучку. “Где он тебе сейчас возьмет воды?” — спросил Никитин у первого. Тот нагло ответил, что на кухне. “Ну да, и получит черпаком по черепушке”. Воду в неурочное время не давали. Только вечером — отвар верблюжьей колючки вместо чая. Ну, ленивец ужинать пошел сам, там и напился. А шариковую ручку Никитин попросил у второго как бы для себя, чтобы записать что-то, — и действительно записал адрес Кисселя: 198903, Ленинград, Петродворец, ул. Юты Бондаровской, д. ... кв. ... — но ручку вернул хозяину: “Кстати, Витя, твоя”.
Удивительно, как быстро рабы забывают страдания своих рабских душ.
Воистину азиаты стали подобны египтянам...
Воистину вскрыты архивы... Расхищены податные декларации. Рабы стали владельцами рабов. Они входят в великие дворцы... Мясники сыты, благородные голодны. Это свершилось, смотрите: огонь поднялся высоко. Тот, кто был посыльным, посылает другого. Кто проводил ночь в грязи, приготовляет себе кожаное ложе...
Что изменилось за две с чем-то тысячи лет?
Праздный вопрос.
За ответом надо отправляться в казарму, еще хуже — на войну.
