Кое-кто назвал бы его жизнь адом, но вряд ли это будет справедливо. Ад — это ведь актуализация внутреннего состояния души, когда в ней все выгорело, когда уже невозможно верить, надеяться, любить. А Влад сумел сохранить душу живу. Полюбив в юности девушку, он нашел силы навсегда отдалиться от нее, чтобы не поработить ее и не погубить. Но любовь не умерла, эта любовь, проявляющаяся лишь в нечастой переписке, согревает его душу, не дает отчаянью взять верх.
И тут со всей остротой встает вопрос: а что же такое настоящая любовь и настоящая свобода? Ясно, чтоузы— не более чем жалкая имитация. Как дьявола называют «обезьяной Бога», так и «привязанность» можно назвать «обезьяной Любви». Сложность, однако, начинается там, где истинная любовь возникает независимо от наличияуз. Ведь стоило Владу сделать признание Анне — и та полюбила бы совершенно свободно, искренне. Из текста это следует достаточно определенно. Совершенно прав Влад, решая за обоих, оберегая Анну от паутиныуз.А как быть Анне (которую, одну из немногих, Влад посвятил в свою тайну)?
Любовь немыслима вне свободы, любовь по принуждению ужасна, все так. Но ведь истинная любовь — это всегда и добровольное самоограничение, отсечение своей воли, самопожертвование. Онтологический парадокс — свобода лишь тогда становится подлинной, глубинной свободой, когда преодолевает свою самость, когда актуализируется в смирении. Возможно, парадокс снимается, если говорить о преобразовании свободы внешней, «свободы от» во внутреннюю свободу, которая «во имя». Но можно ли тогда утверждать, чтоузыи впрямь посягают на истинную свободу? Особенно если кто-то готов добровольно подвергнуться их действию? Возможна ли и приузахнастоящая, высокая любовь? Анна, похоже, готова пойти на такую жертву, но чем бы это окончилось на практике? Вообще где тот предел, когда уменьшение свободы внешней (действие тех жеуз) становится уже критичным для свободы внутренней? И есть ли он вообще, сей предел?
