— Михаила Александровича, брата Государя, я тоже видела всего один раз. И моментально в него влюбилась. Он был удивительно симпатичный, очень высокого роста. Он пришел к моей матери поздравлять ее с именинами.
— Я хорошо помню, как умер мой отец. Я зашла к нему в кабинет и вижу, что он не может дышать, задыхается... А там была такая дверь, между кабинетом отца и будуаром матери... Там еще было зеркало, а внизу какая-то зелень — цветы. Дверь там была ужасно тяжелая, я ее открывала плечом. Иначе было не открыть. И я вбежала к матери и сказала: “Папа не может дышать!” И потом я побежала к дежурному лакею, его фамилия была Аракчеев: “Зови скорей врача!” А тот перепугался, стоит на месте и топчется... Я кричу: “Зови скорей доктора, Папа плохо!” И в это время наступил конец... Так доктор потом сказал...
— В семнадцатом году я шла со своей воспитательницей по Марсову полю. Мы шли в церковь, в Инженерный замок. А навстречу шел матрос, такая рожа у него была, прямо ужас. А на груди — Георгиевский крест. Он, конечно, был храбрый. Но эта комбинация — революционная рожа и Георгиевский крест. На меня это такое впечатление произвело, что я на всю жизнь запомнила...
— Как-то уже здесь, в Нью-Йорке, я была в нашем Зарубежном Синоде. И туда приехал какой-то диакон из Сан-Франциско. Вообще-то в Америку он прибыл с Дальнего Востока, из Китая. Ему тогда надо было попасть на автобус, а уже было темно. И он английского языка не знал. И вот меня попросили отвезти его. Между прочим, этот дядя вскоре перешел в советскую церковь, там он стал священником и пошел вверх... И вот мы с ним сели в такси, едем. По дороге я его расспрашивала про Дальний Восток, но ему, как видно, скучно было все это рассказывать... Вдруг он меня спрашивает: “А как ваша фамилия?” Я ему говорю: “Романова”. Он говорит: “Романова? Это что-то знакомое...” Я потом так смеялась, чуть не лопнула.
— Среди Романовых религиозностью отличались Императорская семья и наша. А все остальные — кто как...
Два часа промелькнули незаметно, пришло время прощаться. Напоследок Вера Константиновна произнесла:
— Так хочется добра России...
— Молитесь за Россию, — сказал я.
— Очень трудно молиться, — отозвалась Княжна.
— Не молиться — еще труднее, — заметил я.
Этого я не знаю, — призналась Ее Высочество.
