Иные, впрочем, листают и даже читают — уточняю единственно справедливости ради, поскольку знаю, что не все наши новоявленные “яппи — средний класс” под одну гребенку стрижены. Впрочем, данное уточнение напрямую связано с другим, куда более существенным: если брать не “вестернизированный”, а собственно западный middle class и примыкающих к нему яппи, то обнаружится, что их противопоставление интеллигентным читателям выглядит по меньшей мере странно — ведь данная страта включает в себя не только коммерсантов, но и ученых, и людей искусства, и всех вообще интеллектуалов. То есть мы имеем дело с терминологической путаницей, и вопрос, кем/чем стала “дееспособная часть интеллектуального слоя”, не решить путем простой подстановки западных наименований.
Ясно одно: она действительно не претендует на традиционную роль интеллигенции, действительно отказывается от представления о себе “как о силе, соединяющей интеллектуальные ресурсы, знания с моральным авторитетом держателей культуры, с энергией подвижничества” (Гудков — Дубин). И этот отказ — по мнению “могильщиков интеллигенции” — непременнодолженсопровождаться отказом от “интеллигентского” чтения. Резоны отчасти понятны: трепетное отношение к Слову, к Литературе составляло одну из основ прежнего мироощущения, которое надлежит целиком сдать в архив; впрочем, это объяснение явно поверхностно, а чтобы предложить нечто более основательное, стоит рассмотреть процессы, происходящие не среди потребителей, а в кругу “производителей” культурных ценностей и установок, каковой включает в себя людей, ранее называвшихся “творческой интеллигенцией”, а также журналистов-критиков-публицистов, пишущих на темы искусства. Не потому, что они реально формируют общественное мнение — это дело прошлое, но просто потому, что ими (нами) артикулируются социокультурные тенденции.
“Любите ли вы театр так, как не люблю его я?”
