Почти двадцать лет спустя — в марте 1967 года — “Новый мир” опубликовал повесть “Трава забвения” — “художественную автобиографию”, как назвал ее Ираклий Андроников. Главы уже печатались в “Известиях” и “Огоньке”, но после новомирского издания повесть на десятилетие стала бестселлером. Катаев вспоминал о молодости, о друзьях, о литературной Одессе эпохи Гражданской войны и литературной Москве 20-х годов. Одна из сюжетных линий “Травы забвения” — история смерти отца, чувство вины перед которым все еще мучит героя-повествователя. Она почти цитатно воспроизводит соответствующие фрагменты повести “Отец”. Одесская ЧК, тюрьма и гараж тоже описаны в “Траве забвения”. Только теперь все это не имеет к герою никакого отношения. В чекистской тюрьме сидят контрреволюционеры, бандиты и спекулянты, их и расстреливают чекисты в гараже. А герой хоть и бывший офицер, но вовсе не аполитичен, он искренне принял революцию, работает в советских изданиях, ездит в журналистские командировки, одесские чекисты и руководители городской администрации — его приятели и добрые знакомые. В их числе и Сергей Ингулов. Чекист, публицист, тогдашний председатель губкома. Ингулов и предложил писателям актуальнейший политический сюжет — о “девушке из партшколы”. В “Траве забвения” он пересказан Катаевым. Комсомолка, “девушка из партшколы” помогла чекистам “ликвидировать опасный контрреволюционный заговор”, во главе которого стоял “молодой врангелевский штабс-капитан. И надо было начинать с него. Это было очень трудно. Офицер был чрезвычайно осторожен”. Однако штабс-капитан случайно познакомился с девушкой. “Она не знала, кто он. Он не знал, кто она. В Губчека ей объяснили, с кем она познакомилась, и приказали влюбить в себя штабс-капитана. Задание было выполнено с лихвой: она не только влюбила его в себя, но влюбилась сама и не скрыла этого от заведующего секретно-оперативным отделом Губчека”. Чекист взял с нее слово довести дело до конца. “Девушка торопила. Она говорила, что больше не может вынести этой пытки”. И все же “твердо исполнила свой партийный, революционный долг, ни на минуту не выпуская из виду своего возлюбленного, до тех пор, пока они не были вместе арестованы, сидели рядом в камерах, перестукивались, пересылали записки. Затем он был расстрелян, она освобождена”.
“Поэты и поэтессы, — восклицал (по словам Катаева) Ингулов, — вы сумели воспеть любовь Данте и Беатриче, разве вам не постичь трагической любви штабс-капитана и девушки из партшколы?” Если так, то “почему же вы молчите?”.
