Перед нами авторская подборка — так сказать, русская поэзия прошлого века “по Кожинову”. Издание открывается статьей “От составителя”; в ней намечаются принципы столь непростого отбора “вершинных” поэтов и их творений. В “великие творцы русской классической лирики” попали семеро: Пушкин, Боратынский, Тютчев, Кольцов, Лермонтов, Фет, Некрасов. Глупо, конечно, оспаривать любые списки подобного рода; как, впрочем, глупо и вымеривать на аптекарских весах унции таланта и граны гениальности для строительства очередной Периодической Системы Элементов Русской Поэзии (в случае Кожинова еще и Истинно Национальной). У каждого из нас свой списочек имеется, только вот не каждый из нас превращает его в толстые селекционные книги. Жалко, конечно, и Вяземского, закутанного в старческий его халат, и упоительного Батюшкова (чье итальянское “Ты пробуждаешься, о Байя, из гробницы”, на мой взгляд, роднее русскому уху, чем все кольцовские посвисты вроде: “Ну! Тащися, сивка...”), и много кого еще жалко. Жалко даже тогда, когда математические эпитеты “второстепенный” и “третьестепенный” раздают люди, кому по рангу, по таланту “все дозволено”, чей главный аргумент — их собственные сочинения: Набоков, скажем, или Бродский. А уж когда не вольный стрелок — поэт или писатель, а “теоретик, историк, знаток современного литературного процесса”, с чьим именем “в ученом мире связываются основательность, компетентность, научная ответственность”, объясняет нам, что Вяземский с Батюшковым хуже Кольцова, потому что “поэты эти не создали такого неоспоримо прекрасного лирическогомира,без которого поистине, если воспользоваться словами Толстого о Тютчеве, „нельзя жить””, то начинаешь сразу понимать искомую фразу об интересе оппонентов к профессионализму Кожинова. А вот еще одна глубокая, истинно научная оценка: “Да, Языков и, подобно ему, Жуковский, Полонский или Апухтин создавали завершенные в себе поэтические творения, но в них недостает того размаха и той глубины смысла, которые являются условием истинного художественного величия”. Да, как говорил персонаж одного анекдота XVIII века, отвечая на вопрос Екатерины II, чем отличается единорог от пушки: “Единорог, Ваше Величество, он сам по себе, а вот пушка — она сама по себе”.
Все ничего, если бы составителя вели прихотливые капризы истинного эстета, любителя парадоксов, неожиданных нюансов, ниспровергателя устоявшихся репутаций. Но, листая эту аляповато изданную книгу, как-то сразу забываешь про эстетизм.
<p><strong>Книги</strong></p>
КНИГИ
*
