Где–то очень высоко в небе что–то вспыхнуло и тотчас погасло, и был этот свет так призрачен и мимолетен, что Андрею показалось, что никакой вспышки вовсе и не было — обман зрения, усталость, боль, однако все же хотелось думать, надеяться, что свет — был, и он даже произнес вслух: “Был”. И заплакал, зажмурившись и некрасиво сморщившись всем лицом, боясь, что кто–нибудь услышит его...
Буйда Юрий Васильевич родился в 1954 году в Калининградской области. Закончил Калининградский университет. Автор романов “Дон Домино”, “Ермо”, “Борис и Глеб”, многих повестей и рассказов. Лауреат премии Аполлона Григорьева 1999 года. Живет в Москве. Постоянный автор “Нового мира”.
1 Он сумасшедший(франц.).
2 Вряд ли. Я последний человек... исчерпанный человек... всего–то навсего, мадемуазель Элоиза... Очень красивые(франц.).
<p><strong>От нас пойдет Четвертый Рим</strong></p>
МАРИЯ ВАТУТИНА
*
ОТ НАС ПОЙДЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ РИМ
Крестная
Памяти В. И. Ложкиной.
Сегодня в ночь в Немецкой слободе,
В Елохове, в пятиэтажном доме
Не быть беде, не быть, не быть беде
И ничему не совершаться, кроме
Постукиванья ветки о стекло,
Свеченья ночника и дребезжанья
Посуды в горке. Крестной ремесло
Ревнивое, слепое обожанье
Четырехлетней крестницы. Родня
И рада сбагрить девочку, покуда
Дежурства, и разводы, и грызня,
Тем более у девочки простуда —
Наверно, от нехватки теплоты...
О нежность нерастраченная, ты ли
Дрожишь в улыбке нянюшки! В могиле
Ее младенец, но из мерзлоты
Давно не ропщет Витенька. Стеная
О материнстве, прерванном войной,
Одна лишь Богородица стенная
Да крестная склонились надо мной.
Легка и горяча ее ладонь,
Которую и вечность не остудит.
Ребенок спит. Горит вдали огонь
Богоявленский. И беды не будет.
* *
*
Чувство жалости с чувством жажды не перепутать дважды.
Ребятенка своей породы узнают по повадкам.
Убывает запас материнства сообразно схваткам,
А отец, раз в год навещая, гордится: наш ты.
И лицом удался в нашу породу, и сердцем,
Да характерец вышел — сам дьявол не разберется:
То ли кровь замутила примесью инородца
Наша бабушка, то ли растят тебя иноверцем.
И не то ужасно, что пишешь, опасно, что пашешь,
Широка ладонь, и в кости появилась кряжесть.
И не столь велика заслуга, сколь плуга тяжесть,
Под которую, семя наше, и ты поляжешь.
Совершая свою посадку в капустной грядке,
Все родные мы до последней макаки, покамест
Родословную нам не отыщет печальный аист,
Отнеся, словно трутень — взятку, на дно кроватки.
На тридцатом году выясняя, что четверть крови
Причисляет тебя к иным племенам, к библейским
Временам, молись, как подскажет кровь, чудесам житейским
