При этом авторский голос никуда не пропадает, но становится одним из голосов в полилоге. Так, в стихотворении “Свистульки, трещотки, звонки, гребешки, кастаньеты...” после цитированного выше четверостишия хор птичьего “вавилонского разноязычья” перебивается самоупреком (столь характерным для Лиснянской), и затем на первый план выходит прямая речь лирической героини о подражании “земнородных” “небородным”, о том, что “так музыка создана, так создаются поныне / С Икаровых дней все летательные аппараты”, почти вытесняющая первоначальное звуковидение, чтобы оно в конце стихотворения прихлынуло обратно нагнетанием певучих имен существительных, вновь объективирующих внутренний монолог: “И я забываю, что дни моей родины люты, / Заслышав свистульки, звонки, гребешки, кастаньеты”. Конечно, о “днях родины” она не забывает ни на минуту, но собственная дума не заслоняет происходящего вокруг шумного весеннего цветения. Или вот в следующем стихотворении “В майском саду”, где взаимоотношения героя и хора скорее обратные, здесь голоса неведомых “листьев-личностей” (а на уровне языка — хор аллюзий и стилистик: хотя бы пастернаковские толпящиеся сады) только просвечивают сквозь авторскую речь:
Смотришь на дерево — видишь сплошную зелень.
Это ошибка — каждый листок отделен,
Зелень — толпа, но каждый листочек — личность, —
И злободневность своя, и своя античность.
Ах, это дерево, ах, это дерево в мае
С плотностью населения, как в Китае,
Знает о смене времени, но не места.
Мне ж постоянство места — призрак ареста.
И так же как в журнальной подборке, эти стихи стали заметно выделяющимся блоком в вышедшей недавно книге “При свете снега”, куда вошли стихотворения, написанные в течение одного — 2000-го — года.
Последующие публикации новых циклов “Гимн”, “В пригороде Содома” и “Старое зеркало” — которые по тесноте тематической связи, единству звучания и ясной внутренней логике можно считать поэмами из отдельных глав-стихотворений, а вместе они, несмотря на явные и стилевые, и тематические отличия, представляют собой единый триптих — подтвердили, что позапрошлогодний летний цикл не остался отдельным ярким пятном, а прозвучавший новый голос не оказался лишь тембровой разновидностью, оркестровой пробой мастера сольных партий.
