Наталья Иванова еще несколько лет назад изобрела замечательный неологизм, составленный из словностальгияинастоящее,давший теперь название книге. Нерв ее — драмы и парадоксы расставания со своим прошлым. Многочисленные примеры и наблюдения подготавливают вывод, что “отрицание... негодование, расторжение связи, отказ от наследства”, характерные для первого периода постсоветского искусства, ныне меняются на иной стиль отношений с “историческим, в том числе и художественным, актуализированным и возрождаемым прошлым”, в котором отчетливо ощутимы ностальгическая идеология и эстетика. Иванову этот процесс не слишком радует: по ее мнению, происходит “банализация истории”, уничтожающая ее трагизм. “Уже Сергей Соловьев со светлой печалью вспоминает прекрасное советское кино — и его посреди киноразрухи сегодняшней можно понять. Что так резво отменял Виктор Ерофеев? Поминки-то были, оказывается, преждевременные”, — иронизирует Иванова.
Мне же культурная ностальгия по прошлому кажется все же явлением более предпочтительным, чем культурный нигилизм (хотя, конечно, это выбор между котлетой недожаренной и пережаренной, а лучше бы — все в меру ). А уж озадачившая Иванову терпимость соратника Ерофеева по “Метрополю” Евгения Попова, попытавшегося разгадать ребус о гении и злодействе в связи с юбилеем Валентина Катаева и закончившего статью сентенцией “Не судите, да несудимы будете” — и вовсе отрадна на фоне размашистых ниспровержений и суровых приговоров.
И хотя прокурорский пафос суда над советской литературой и ее деятелями все более сменяется пафосом исследовательским, я не уверена все же, что пора ниспровержений вовсе миновала. Доказательством тому является книга Станислава Рассадина “Самоубийцы” (М., “Текст”, 2002).
