Это еще одинмойвопрос: такой вот комплекс(собирать тяжелые слезы страны / хорошо в стране нашей — ни грязи, ни сырости)является советской раздвоенностью или это уже сложившаяся советская целостность, усиленная художественной целостностью стихотворения, единством интонации? Могут возразить, что такие мощные и подлинные поэтические индивидуальности, как Павел Васильев, представляли, по выражению Галковского, как раз не советскую, апри(под)советскую поэзию. Но все не так просто. В том же 1936 году тот же Васильев написал политическую агитку “Живи, Испания!”. В синем томике Большой библиотеки поэта они с “Прощанием с друзьями” соседствуют. Цитирую:
<...> Пусть Черный Гитлер
Черной тенью танка
Плечом к плечу с врагом
Вступает в бой,
И обещает —
Вождь мерзавцев! —
Франко
Им заплатить,
Испания, тобой!
Мужайся!
Ты
Не рухнешь от удара,
Ты в гневе масс,
В их мужестве живешь.
Борись!
Из подземелий Алькасара
Засевших там
Вытравливай, как вошь!
Ты победишь
Во что бы то ни стало!
Пускай не дрогнет
Верная рука, —
По правилам
Пусть судят трибуналы,
По правилам,
Как некогда Чека!
“Новый мир”, 1936, № 10.
Вот это стихи действительно для Галковского. Чем они лучше/хуже стихов Сергея Есенина, в антологию попавших?
...Нам ли страшны полководцы
Белого стада горилл?
Взвихренной конницей рвется
К новому берегу мир.
Если это солнце
В заговоре с ними, —
Мы его всей ратью
На штыках подымем.
Если этот месяц
Друг их черной силы, —
Мы его с лазури
Камнями в затылок.
Ладно, идем дальше. Вот Михаил Исаковский, о котором составитель в предисловии отозвался так: “Громадный рой михалковых, долматовских и исаковских...” Возьмем известное стихотворение 1948 года, ставшее песней, “Летят перелетные птицы...”, его можно было бы включить в антологию Галковского (он не включил) и с не меньшими основаниями отвергнуть. Прочтем его — но, так сказать, не в мажоре, а в миноре, как элегию:
Летят перелетные птицы
В осенней дали голубой.
Летят они в жаркие страны,
А я остаюся с тобой,
А я остаюся с тобою,
Родная навеки страна!
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна...
Прочтем его не как публичную клятву, а как зрелое приятие судьбы...
Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке.
И не было горше печали,
Чем жить от тебя вдалеке.
<...> Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но, если ты скажешь мне снова,
Я снова все это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой —
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой. <...>
