Суть этого феномена, как представляется, сумел уловить друг Рильке, немецкий художник Генрих Фогелер1, к которому поэт заезжает после своего пребывания в России весной — летом 1900 года: “К концу лета появился приехавший из России Райнер Мария Рильке. Он находился под сильным влиянием русского человека, каким его описал Достоевский”. Как видим, даже после двух поездок в Россию и большого путешествия по стране книжные впечатления продолжают играть решающую роль в восприятии поэтом своей “духовной родины”.
Вдохновленный увиденным в России и прочитанным о ней, Рильке по возвращении попытался стать чем-то вроде посредника между немецкими и российскими представителями “нового искусства”. В конце 1900 — начале 1901 года он увлекается планами организации выставки русских художников сперва в берлинском, а затем в венском “Сецессионе”.
Однако вскоре выяснилось, что, как и следовало ожидать, вести деловые переговоры с жителями страны, граничащей с Богом, — дело не самое легкое и благодарное. И если для устроения берлинской выставки организаторами были предложены сроки настолько жесткие, что она едва ли могла бы состояться и при большем энтузиазме со стороны “мирискусников”, то неудача, постигшая второй — венский — проект, выглядит труднообъяснимой. Бенуа, незадолго перед тем в письме Рильке охарактеризовавший Дягилева как единственного “во всей нашей чудовищной России” человека, которому “лень не помешает довести это дело (речь шла об организации берлинской выставки.— М. Э.) до победного конца”, теперь в оправдание редактора “Мира искусства” ссылается на его чрезвычайную занятость. Так или иначе, Дягилев на предложение Рильке так и не откликнулся2.
