Чем же, в самом деле, так замечателен Набоков? Бойд своей книгой, кажется, отвечает на этот важный вопрос. При этом делает попытку соединить два трудносоединимых начала: биографию писателя и монографию о его творчестве. Биографическую часть безоговорочно можно назвать удачной, поскольку биографу удается разглядеть тот “определенный неповторимый узор жизни, в котором печали и страсти конкретного человека подчиняются законам его индивидуальности”. Что касается разбора набоковских произведений, то при том, что Бойду случается сказать о писателе правильные и важные вещи, его метод грешит стремлением сформулировать абстрактные идеи, будто бы универсально управляющие всеми произведениями писателя. Так, например, прием активного вмешательства умерших в жизнь персонажей, введенный Набоковым в рассказ “Сестрицы Вейн” для обозначения некой лирической действительности, которая, в силу эгоцентричной ограниченности главного героя, остается для него недоступной, а позже использованный им в новелле “Прозрачные предметы” для построения многоголосого повествования, Бойд ретроспективно распространяет и на более ранние романы “Защита Лужина” и “Дар”. “Мне представляется, — пишет Бойд, — что Набоков предлагает нам вычитывать в головоломных узорах самой ткани романа „Защита Лужина” то, что мы не найдем в тексте: покойный дед Лужина каким-то образом приводит внука к шахматам, а покойный отец соединяет сына с женщиной, на которой тот женится”, “дед стремится развить шахматную тему в жизни Лужина, отец отстаивает линию жены и дома”. Подобное “решение задач „Защиты Лужина”” притянуто за уши, мы действительно не найдем его в тексте, весь роман — о другом. Как нет ни “образа тени”, ни призрака отца в последней строчке “Дара” — “...там, где поставил точку я: продленный призрак бытия синеет за чертой страницы...”, которая, по мнению Бойда, указывает на “присутствие отца в решающие моменты жизни Федора”, например, на то, что это он организовал знакомство сына с Зиной: “Описывая сцену в подъезде у стеклянной двери, Федор словно намекает на присутствие отца, который как будто бы ожидал этого момента, чтобы закрепить успех своих попыток свести сына с Зиной”. Сводничество со стороны отца было бы комическим, даже если бы не входило в пошлое противоречие с лирической динамикой произведения. Подобные искусственные построения портят впечатление и отвлекают от верных наблюдений о романе. Например, о том, что “за раздражающей суматохой жизни таится некая необъяснимая благожелательность”, а “мир полон ненайденных сокровищ, если воспринимать его с доверием ко всему, что он предлагает, и не уподобляться Лоренцам, всегда опасающимся, что их обсчитают” (перед глазами возникает картинка переезда четы Лоренцов с квартиры на квартиру, когда они “оба, неподвижно и пристально, с таким вниманием, точно их собирались обвесить, наблюдали за тем, как трое красновыйных молодцов в синих фартуках одолевали их обстановку”). Или о том, что “Дар” можно уподобить тому практическому руководству “Как стать счастливым?”, о написании которого думает герой романа.
