Сержант у окна вдруг очнулся и трусцой побежал к выходу. На лице его истерически билась жалкая улыбка. Одной рукой он вцепился в кобуру, а другой размахивал перед собой, словно разгоняя дым.
Когда он выбежал из зала, я встал и подошел к Вере Давыдовне. Мы поздоровались, но, кажется, она не узнала меня. Катя испуганно улыбнулась и протянула узкую руку, с интересом разглядывая меня.
— Здравствуйте, Борис. Ну и макабр, а? Спасибо, что пришли. Не ожидала... Мама...
Судья вдруг с грохотом опустилась в кресло и захохотала басом.
— Я поймаю такси, — предложил я, стараясь не смотреть на сжавшуюся и утратившую дар речи Веру Давыдовну.
— Да нам идти-то... — начала было Катя, но я уже торопливо шагал к выходу.
В коридоре без энтузиазма матерились строители в грязных своих балахонах. Их коллега с заляпанным краской ведром спускался со второго этажа. В глаза мне бросились его ботинки. И плащ с чужого плеча с тусклым якорьком, вышитым в углу воротника.
— Проходи, проходи, глазастый, — проворчал рабочий голосом, похожим на голос... — Давай-давай! — оборвал он меня на полумысли. Но на прощание подмигнул: — Мы живы, пока бессмертны.
Я сделал рожу.
Он ухмыльнулся.
Похоже, он был здорово пьян, но водкой от него не разило.
И, помахивая ведром, скрылся в серой полумгле за поворотом коридора.
Я вышел из здания, возле которого бестолково суетились милиционеры, все, как один, придерживавшие рукой кобуру. Ну да, разумеется, преступник должен бежать с места преступления. Кто бы сомневался.
— Такси! — закричал я дурным голосом, размахивая руками. — Мотор!
6
— Моп твою ять, — сказал Конь, выслушав мой рассказ о судебном заседании и поступке Андрея Сороки. — Вот зараза. — И добавил тоном ниже: — Пригодился, значит, мой ножичек.
— Я так думаю, что сейчас этот ножичек надежно заделан цементом в какой-нибудь щели под носом у судей и ментов, — предположил я. — Ты будущий юрист...
— Но и большой дурак, — перебил меня Конь, — и мне хотелось бы на какое-то время в этом качестве и остаться. Ага?
На следующий день в университете только и разговоров было что о “диком процессе” и героическом поступке неизвестного мстителя, вступившегося — “прям как у Фолкнера” — за поруганную честь женщины, презрев законы человеческие — “прям как у Клейста” — ради высшей справедливости.
В общежитии к нам в комнату ломились любопытные, и Конь велел мне собираться: “Пиво пить пойдем”.
По пути к киоску Ссан Ссанны он только раз открыл рот:
— Ты говоришь, что подсудимый этот даже не захрипел?
— Ни звука. Только хрустнуло что-то.
