И тут возникают вопросы: действительно ли постпротестантский век станетпостхристианским эоном, либо это очередная метаморфоза все той же цивилизации? И каким образом будут сочетаться столь разноликие реальности в одной исторической эпохе? Окажется ли возможным сохранить личность, остаться человеком и христианином в космосе Нового Ренессанса: в хаосе свободы, открывшейся для страстей, и одновременно в ситуации разобщенности и поражения? Находясь на арене с “веком-волкодавом” один на один — под имперским оком органов “глобальной безопасности”, — вне героического утешения и энтузиазма первых веков, в условиях активного и тотального господства зла? На перекрестье подобных вопросов — квинтэссенция опыта ХХ столетия христианской эры, века Освенцима и ГУЛАГа, массового общества и “церковного двойничества”, — и именно об этих “тесных бесконечностях” размышляли Дитрих Бонхёффер и Романо Гвардини, но еще прежде них — безумный и гениальный Ницше...
“Кто дал вам губку, чтобы стереть весь небосвод?”
“Мы восстанавливали человека, но когда это существо восстало, оно оказалось мало похоже на человеческое”.
Завершая данный экскурс, посвященный поиску корней Нового мира, начал его аксиологии, но также его горизонтов, его “последней границы”, — экскурс, нитью которого было, в сущности,искусство землемера:скорее стремление очертить проблемные поля, нежели попытка дать уверенные ответы, — я бы заметил в качестве заключительной ремарки (отталкиваясь от формулы Чеслава Милоша о причинах и свершениях): временами слишком пристальный взгляд, брошенный в далекое прошлое, рискует рассмотреть фрагменты невероятного будущего.
1 Ранее в средневековой Европе доминировала совершенно иная логика: при обязательности труда и трудолюбия(industria)подчеркивалось различие в добывании необходимого(necessitas)и избыточного(superbia)с соответствующей моральной оценкой, то есть стремление к наживе оценивалось как позор(turpitudo)и даже сама деятельность профессионального торговца как едва ли угодная Богу(Deo placere vix potest).
