Вместе “Прорвемся” и “Позови” (песенные окоп-кабак и поле-храм) создали сериалу “Убойная сила” образ, который сценаристам и актерам оставалось только доиграть (и в первом комплекте серий образ доигран; второй и третий выпуски фильма слабее). Образ — по-советски наш: из повседневной кромешности брезжит свет подлинной жизни, неразменянной души. “Мы проиграли, мы виноваты, мы заслужили все то, что случилось, но отказаться от некоего подлинного огня, некой сумасшедшей надежды, жившей в обреченном теле большевистской империи, невозможно. Отсюда — тотальная ностальгия...” — эти слова А. Машевского о поэзии Бориса Рыжего (см. статью “Последний советский поэт” в “Новом мире”, 2001, № 12) легко ложатся на песни из “Убойной силы” (и их аналоги: марш-романс “Давай за нас!” из фильма “Блокпост”; вальс из “Гражданина начальника”, романс-вальс из “На углу у Патриарших”...). Можно только добавить, что оппозиция кромешности/подлинности синонимична в фильмах и песнях из них противопоставлению “темного” государства, которое человека пожирает (горькая героика романса-марша), и “светлой” Родины, которая человека возрождает (светлая ностальгия вальса-молитвы).
Впрочем, возрождается все тот же советско-постсоветский тип — условно говоря, герой поэзии Б. Рыжего. Более широкий национальный типаж, для которого государство и Родина не находятся по разные стороны баррикад, пока что не удается. За одним, может быть, исключением.
Настоящий Фандорин.Исторических детективов у нас мало. “Петербургские тайны” — больше семейный сериал, чем криминальный. Недавно всеобщее внимание привлекла телевизионная версия романа Бориса Акунина “Азазель”, но о многообещающем почине акунинских экранизаций критики писали не вполне удовлетворенно1.
