И этот сгусток традиционного лиризма, эта формула из чужой, едва ли не романтической поэзии преображает стихотворение. По-видимому, чувствуя это, Заболоцкий в поздней редакции стихотворения лирический мотив постарался усилить: “Где был и я гоним судьбою, / Где пропадала жизнь моя…” Испытываешь умиление и благодарность к поэту, который хоть что-то, одним намеком, сказал о себе. Просунулся, мелькнул в толпе своих фантастических персонажей, заглянул нам в глаза.
И вот что удивительно: именно в этом стихотворении (“Бродячие музыканты”) совершенно неожиданно и единственный раз Заболоцкий похож на Пастернака, совпадает с ним интонационно, ритмически, лексически и в синтаксисе тоже:
…когда на подоконниках
средь музыки и грохота
легла толпа поклонников
в подштанниках и кофтах.
Здесь и рифмы по своему устройству тоже пастернаковские. И представляется уже отнюдь не случайным в этих стихах появление лермонтовско-пастернаковской Тамары:
И в звуке том — Тамара, сняв штаны,
лежала на кавказском ложе...
Если бы не “Тамара”, сходство можно было бы отнести к разряду случайных совпадений: ведь есть же и у Пастернака в “Сестре моей — жизни” “заболоцкие” строфы: “Лазурью июльскою облит, / Базар синел и дребезжал. / Юродствующий инвалид / Пиле, гундося, подражал…” (“Балашов”).
В том же 1928 году, когда написано это стихотворение, Заболоцкий, по свидетельству Д. Е. Максимова, “говорил, между прочим, о Пастернаке, о том, что с этим поэтом, как бы Пастернак ни был талантлив, ему не по пути, что он не близок ему”. Еще один мемуарист, И. Синельников, вспоминает: “В другой раз достал „Две книги” Пастернака (в этот сборник входили „Сестра моя — жизнь” и „Темы и вариации”). Но тут же сказал, что отложил эту книгу, пока не закончит „Торжество земледелия””. Однако дальше Синельников уточняет: “Эта боязнь, впрочем, не помешала ему читать мне первые главы „Спекторского”, которые в то время появлялись в журналах”. И далее: “Из стихов Пастернака больше всего он ценил „Высокую болезнь””.
Разумеется, Заболоцкий читал старшего современника (строки из “Бродячих музыкантов” — неопровержимое тому свидетельство). Читал и Мандельштама, и Блока, и Ахматову, но, как справедливо пишет Л. Я. Гинзбург, отношение к ним было “настороженным”: стояла задача покончить с доставшимися от прошлого смысловыми ореолами слов, с их установившимися поэтическими значениями, посмотреть “на предмет голыми глазами”1.
