«Я говорю: дайте мне хотя бы нескольких поэтов на менеджерские должности. Поэты – люди, умеющие мыслить независимо и системно. Они размышляют о мире, в котором мы живем, они чувствуют, что должны объяснить и описать его так, чтобы читатель понял, что заставляет мир крутиться. Поэты, эти непризнанные системные мыслители, – вот наши подлинные аналитики. Только когда я нахожусь среди них, я верю, что у нас есть бизнес-лидеры завтрашнего дня»[149].
Бизнес, разумеется, далеко не единственная сфера, требующая панорамного видения. Эта грань симфонического мышления приобретает решающее значение в медицине и здравоохранении. Вспомним про растущую популярность интегративной медицины, совмещающей традиционные медицинские методы с методами альтернативной и комплементарной терапии, а также ее родственницу – холистическую медицину, ставящую своей целью лечить не отдельное заболевание, а человека в целом. Эти направления базируются на научном знании, но не ограничиваются чисто научным, Л-ориентированным подходом. Они добились общего признания; пример тому – сеть Национальных институтов здоровья. В рамках этих течений преодолевается редукционистская, механистическая философия традиционной медицины и возникает медицина, которая, по убеждению одной терапевтической ассоциации, интегрирует «различные аспекты здоровья – физический, экологический, интеллектуальный, эмоциональный, духовный и социальный, – способствуя тем самым исцелению и людей, и всей нашей планеты»[150].
Но, пожалуй, самая важная роль панорамного видения – в том, что оно служит профилактикой всевозможных психических проблем, вызванных беспрецедентным процветанием и изобилием нашей эпохи. Многие из нас испытывают нехватку времени, страдают от переизбытка информации и перегружены слишком богатым выбором. Наилучший рецепт лечения этих современных недугов скрыт в искусстве видеть собственную жизнь в контексте, панорамно, в искусстве отличать истинно важное от информационных помех. В последней главе я покажу, почему способность видеть свою жизнь в полном спектре человеческих возможностей является важным условием еще и для поисков смысла.
В последний день занятий в студии мы вплотную подошли к crescendo всей недели. После обеда мы закрепляем на стене по маленькому зеркальцу, примерно в двадцати сантиметрах от них ставим стулья и снова приступаем к автопортретам. Бомайзлер предупреждает нас об опасности, которая таится в зеркале. «Зеркала нужны для того, чтобы научить нас смотреть в лицо миру. Освободите свой разум от всего, что вы знали о мире, и сосредоточьтесь на контурах, свете и пропорциях, – говорит он. – Ваша задача – увидеть свое лицо в этот конкретный день в этом конкретном месте».
За обедом я надел контактные линзы, чтобы мне не пришлось рисовать тени от очков. Я помню, на что был похож мой первый автопортрет, и поэтому пытаюсь, насколько это возможно, облегчить себе задачу. Начинаю я с глаз: смотрю на них по-настоящему, вижу их контуры, вижу, где заканчивается радужная оболочка и начинается белок, замечаю, что расстояние между глазами равно ширине их разреза. Однако нос доводит меня до исступления, отчасти потому, что я продолжаю
И вот, к моему удивлению, рисунок, возникающий на листе, обретает некоторое сходство со мной в этот конкретный день в этом конкретном месте. Бомайзлер смотрит, что у меня получилось, трогает меня за плечо и шепчет:
– Фантастика!
Я почти верю, что он говорит искренне. И когда я делаю последние штрихи, мною овладевает чувство, похожее на то, что, видимо, испытывает перепуганная мать, которая подняла «бьюик», чтобы вытащить из-под него ребенка, не осознавая, откуда у нее взялась такая сила.
Наконец, увидев пропорции и интегрировав их в общую картину, я закончил рисунок.
