Хотя – не всегда. И Эрнест престарелый рисует
в рыбалке, как вечно сожительствуют страсть и смерть,
сомнений зыбучая топь и духовная твердь;
и выделены – еле зримо – всегда "жизнь" и "верь" -
с такой предпосылкой чуть больше останется в сумме.
С такой предпосылкой всегда остаёшься невинным,
пусть руки по локоть всосала кровавая муть.
Но кровь – арифметика, зря её лить ни к чему.
…Раз есть рыба-меч, то тогда, может, мне самому
стать рыбой?
Едва ль прежде видели
рыб-херувимов.
В плаще (А. П. Чехову)
Всех молодых наш мир усердно старит.
Лик в бороде, как статуя в плюще.
Как много чеховских "людей в футляре",
и мало как ничьих людей в плаще.
Футляр ( – хитин – скорлупка – упаковка – ) -
он, пряча, всё же облекает суть.
И суть в нём гибнет. Остаётся корка.
И корку на компост эпох несут.
Но плащ – он атрибут средневековья,
окутан тайной мрачной красоты,
порой запачкан пылью, или кровью,
иль сажей, если сожжены мосты,
хранит следы дорог, и, что чудесней,
хотя всегда закрыт и нелюдим,
открыться может, обнажая честность,
как амулет на кратере груди.
Бордельский быт – открыться всем и сразу,
а Человек (с заглавной "Че") – в плаще,
как пройденное им, многообразен,
и без сумы – несёт лишь смысл вещей.
Князю Мышкину (Ф. М. Достоевскому)
Бывают дожди на душе, если книги как тучи.
(Естественно, дождь – обновление, манна небес.)
Но редкий герой в них библейским примером научен,
однако ж наученный отдан несчастной судьбе.
Дитя Достоевского, верная чуткость несчастья,
князь Мышкин; и было б с ним можно вступить в разговор…
…Князь Мышкин, а часто ль встречать нам Аглаю с Настасьей?
И как выбирать нам, чтоб смерть не нашла никого?
Как руку для денег не сунуть нам в пламя – и дальше,
и в чей-то карман, и в сюжеты подстроенных сцен?
и можно ли сделать уют, как в семье генеральши,
и в высший – в поверхностный – свет не попасть, словно в плен.
…Да, эти вопросы, конечно, не ваша забота,
ведь знай вы ответ – не пришлось бы пролить столько слёз.
Князь Мышкин, когда у нас в моду войдут идиоты?
Князь Мышкин, когда нами править начнёт князь Христос?
Бисер (Герману Гессе)
Вплоть до циферблата всё напомнит
о неумолимости процессов,
и заставит немо звать на помощь,
проклянув нехватку интереса.
Чудеса! зелёный снова рыжий,
благо, срок прошёл не одинаков.
…К трубам в дыме, к подзамшелым крышам
будто прикрепился мыслей якорь.
Он всегда цепляется за что-то,
вроде бы, за что не ожидаешь,
ставит крест на внутренних полётах,
не спасая от земных страданий.
Узелок на нитке, на которой
должно бы нанизать ровный бисер,
как в романе, полуиллюзорный
плод исканий, дум, бесед и писем.
Впрочем, нынче в бисер не играют,
бисер нынче разве только мечут.
Свиньи ключевые в этой драме,
в этой суматохе, в этой сече.
Знать, не сопоставить до поры нам
разных сфер алмазные находки.
…Ладно, можно и слепым порывом,
лишь бы в чём-то оставаться кротким.
Наверно,
или
Зелёное море (Муслиму Магомаеву)
Да, сердцем стареть не нужно – нельзя жалеть ни о чём.
Уж пара крыльев жемчужных готовится на подъём.
На взлёте проводишь взглядом один из знакомых домов,
где – помнишь – тебе были рады, где след от любовных слов.
Внизу – ни тайги, ни песен; наверно, не тот настрой…
А, кстати, ведь в каждой пьесе декор меняют порой.
Да только не каждый геолог – нелёгок иным переезд.
С тоской под гитарное соло вниз смотришь – не надоест.
Домашним – беречь самолёты, а ты – свой дом сбереги,
пускай любопытно, что там, где кажется всё другим.
…И легче грохнуться с кручи, тропу выбирая на вкус,
а лётчик гораздо лучше найдёт тебе точный курс.
Жизнь, не мелкай (Джеку Лондону)
Жизнь, не мелькай! ты оставляешь лишь
мешки у глаз и тень синдрома Идена -
не дашь понять, что ты для счастья выдана,
маня наверх, в межоблачную тишь.
Нет, вся ты – здесь: спокойствие лучей,
что оттеняют силуэты города,
и светофор, стремителен и короток,
и аромат метро – не перечесть
того, что память наполнять могло б.
Увы, над ней, однако же, не властны мы -
когда пора открыться для прекрасного,
вернётся память, обратясь в озноб.
Воспоминанье, два – и ты замёрз
от ощущенья страшной отстранённости,
боясь, что не живёшь – нельзя жить полностью,
где правила игры диктует Морз,
и оттого так хладнокровна Руфь,
когда ты изнемог от муки творческой,
и, в лихордаке перед книгой скорчившись,
ещё зачем-то ждёшь касанья рук.
…Здесь даже солнцу предречён позор,
здесь в гнусности плодятся Хиггенботтемы,
здесь худшие творения распроданы,
здесь лучшим быть звучит как приговор.
…Но, поперёк сюжету, под водой
страшнее страха жизни страх конечности,
и тело испугается, замечется -
взнесётся вверх, приотложив покой.
Лучи (Н. С. Гумилёву)
Можно ведь в любом пейзаже разглядеть благую весть,
в позолоте, в отраженьях, в лабиринтах из стволов.
Нет нехватки ощущений – ясности нехватка есть,
тупость есть и бессловесность, и беспомощность без слов.
Был бы тот, кто ключ бы дал мне к сокровенному всему,
славя дух инфантилизма, силы дав покой хранить.
Ведь скучаю я, пожалуй, не по людям – по тому,
кем я сам был рядом с ними, отражая их огни.
"Мир – лишь луч от лика друга". Позволяю всем лучам,
сохраняя каждый образ, сердце памятью залить.
И друзья мне будут судьи, вспоминаясь по ночам,
