Нет, нет, я вовсе не отрицаю значимости вполне одомашненных, «кухонных» женщин, как и женщин деловых, которые нравятся себе в костюме и с короткой стрижкой, толкующих о «маркетинге» и прочих серьезных, великих вещах. Я не отрицаю и величие материнства. Смешно было бы все это отрицать, если все человечество держится на женщинах-добровольцах, которые хотят иметь детей, а следовательно, поступают весьма патриотично, постоянно пополняя ряды солдат, юристов, полицейских, новых матерей, всякого рода общественных деятелей, официантов, часовых дел мастеров и так далее.
Я лично? Но я же, кажется, уже сказала, что составила план: до тридцати лет — только секс, а там видно будет. Хотя бы потому, что мне противно медицинское вранье — будто роды удивительно облагораживают женщину и добавляют ей красоты.
Могу поверить — мученическая жизнь женщине до родов, когда она превращается в огромную сардельку, когда её лицо заляпывают желтые пятна, когда у неё (это мне рассказывала подружка по колледжу Ирэн, которая рожала уже трижды) возникает, фффу-у! — геморрой от того, что на нижние органы давит плод, — так вот, мученическая жизнь женщине обеспечена.
Не привлекаю в качестве аргумента сам процесс родов — как это больно, страшно, а подчас и опасно… Но облагораживание мученичеством — это ведь не нечто, что так и бросается в глаза. А вот потери, которые несет после родов бедная юная женщина, очень часто невосполнимы… У той же Ирэн обвисла грудь, прорезались первые морщинки. Да и талия заметно сдала…
…Повертевшись у зеркала, голенькая, как только что рожденная из белокружевной пены за кормой, я подвела итог: «Во мне ещё столько прелести, я ещё такая красоточка, что… вполне… вполне…» И, надев свое белое шифоновое платье, в котором меньше веса, чем в носовом платке, сунув свои прелестные узкие ножки в белые босоножки на тонком каблуке, в последний раз сравнив правую и левую бровь — ровно ли покрасила их, и быстренько побрив ноги, я вышла на палубу, на ветер, под солнце… И, делая вид, будто мне как-то немного меланхолично, а в общем-то ничего не интересует, прошлась туда-сюда. Но нигде, нигде… Продефилировала по палубе с другого боку, поднялась на нос теплохода, постояла рядом с флагштоком, на котором бился под встречным ветром какой-то полотняный квадрат… Но нигде, нигде…
Вернулась в каюту, подновила линию по контуру губ… опять вышла…
Чего я хотела? Вроде бы немногого — ещё раз увидеть «нового русского», того, в белых плавках, которые он по незнанию приобрел в магазине «сюрпризов».
Нет, конечно же, вру. Мне захотелось, очень захотелось, чтобы он, увидев меня, немножко удивился бы моей, скажу так, приятной внешности… А дальше… дальше будет видно… В глубине души я не сомневалась — и этот человек, как и десятки до него, падет к моим ногам и будет, хоть на время, но безраздельно мой. Мне ведь тоже никакой мужчина пока не нужен надолго и тем более навсегда. Для меня пока мир тем и интересен, что полон этих живых и тоже жаждущих игрушек — мужчин.
Однако и этот мой «выход в свет» оказался безуспешным. Нигде высокого блондина не наблюдалось. Время подошло к обеду. По трансляции объявили, что ресторан ждет гостей, и я пошла. И шла медленно, осторожно оглядываясь, но нигде, нигде… И каким же ненужным, надоедливым показался мне мой самурайчик, аккуратист и педант, хоть он в сущности никаких неудобств мне не создавал. Но требовал однако небольшого, а внимания. И, видимо, по праву «первой ночи» сел со мной за один столик, что не было запланировано. В конце концов он, впрочем, догадался своим изощренным японским подсознанием, что ему лучше освободить меня от своего присутствия, — и ушел, безупречно вежливо откланявшись. А я осталась в ресторане делать вид, что никак не могу допить крошечную чашечку кофе и игрушечную рюмочку ликера.
Напрасно. Высокий блондин так и не возник. Где же он обедает? Здесь есть ещё буфеты… Пошла посмотреть… Но и там его не было. Не утратила усердия и вечером — ходила, ходила… Нигде… Словно его вообще нет на этом белоснежном лайнере, набитом разнокалиберной публикой, словно он утопился от стыда, бросившись в море…
Проходя по палубе, я ловила обрывки разговоров западной публики и своих соотечественников-американцев:
— О, это такое смешное зрелище — эти «новые русские»…
— У «новых русских» денег много, а вкуса никакого…
— Нам, предпринимателям, выгодны эти «новые русские» — они сметают с прилавков дорогие меха, не торгуясь…
— Эти «новые русские» — обыкновенные дикари… Как и «старые», впрочем…
— Говорят, «новые русские» просто грабители и бандиты…
Я ловила обрывки этих разговоров, как оказалось, не зря. Во-первых, мне всегда противно объединившееся большинство против кого-то в единственном числе. Всякая, даже словесная охота на человека у меня вызывает отвращение. Во-вторых, симпатия моя к «новому русскому» росла и росла. Авантюристка по натуре, я с удовольствием узнавала, что «новые русские» — криминал. Тем интереснее познакомиться, и поближе, с таким.
