Чапский и Корбах поднялись по торжественной лестнице, открыли двери и сразу оказались в окружении статных, плавно двигающихся и цепкоглазых офицеров, белых и черных. После небольшой проверки компьютерного списка визитерам на лацканы пиджаков были нашлепнуты «баттонз»; не исключено, что в этих липучках была какая-нибудь магнитная полоска, которая мониторила их по ходу движения внутри столь важной структуры. «Второй этаж, джентльмены, вас там встретят», – сказал старший на КП.
На мраморной лестнице Чапский приостановился:
– Слушай, мне только сейчас пришло в голову; прошлый раз ты что-то болтал по пьянке о невесомой подружке, а сейчас сказал, что ее зовут Норой. Уж не хочешь ли ты сказать, что это Нора Мансур?
Корбах не успел ответить – к ним спешили два мальчика из аппарата. Дурацкая мысль тут же посетила Сашу: вот эти ребята получают гроши по сравнению с тем телевизионщиком, а галстуки у них завязаны идеально. Надо все-таки сосредоточиться, фиддлстикс. А это еще из какой оперы, фиддлстикс? Фиддлстикс, фиддлстикс, что за абракадабра привязалась? Приглашаем читателя пошебуршить немного в прочитанном, чтобы обнаружить словесное чучело. По секрету: четвертая часть, милостивые государи.
Они шли по широкому коридору с высоким потолком (таких сейчас не строят), справа и слева открывались двери, тоже широкие и высокие, и к ним с весьма любезными рукопожатиями присоединялись ответственные сотрудники. Лица этих людей порядком примелькались на телевидении, иначе можно было бы предположить, что находишься в каком-нибудь германском бальнеологическом курорте прошлого века, фиддлстикс. Наконец прибыли к месту назначения. В дверях огромного кабинета двух эмигрантов приветствовал Американский Политик из тех, чье имя в официальных списках предваряется словом «нonorable». Эту возвышенность, увы, лучше не переведешь, чем некоторой толстопузостью – «достопочтенный».
Эдмонд Пибоди являл собой пример исключительной сбалансированности внешних и внутренних качеств. Благодушно-приятельскими манерами не очень отличаясь от своих сотрудников, он тем не менее нес отпечаток большой политики, как внешней, так и внутренней; последняя, возможно, была для него важнее первой. Прибывшим мистер Пибоди едва ли не раскрыл объятия: «Большая честь приветствовать вас здесь, господа! Перед вами поклонник всех ваших фильмов, мистер Чапский! О, мистер Корбах! Моя жена видела ваш спектакль в „Черном Кубе“. Мы ведь соседи с президентом вашего университета. Нэнси Миллхауз чуть ли не насильно затащила мою Энди на премьеру, а домой она вернулась в сущем восторге! Просто была восхищена вашим талантом. Вы ведь недавно в Вашингтоне? Что ж, добро пожаловать в нашу столичную провинцию! – Он повернулся к своим сотрудникам: – Теперь все в сборе, можно начинать. Давайте, ребята, все заходите ко мне».
Чапский успел перед началом совещания шепнуть Корбаху: «Потом расскажу, кто есть кто, пока что просто сиди с вдумчивым видом; это все, что от тебя требуется».
На совещания в ЦК КПСС это все-таки было мало похоже, учитывая тот факт, что часть народа сидела на валиках диванов, а двое даже на полу, демонстрируя идеально натянутые носки. Все называли друг друга сокращенными, чаще всего односложными именами: Эд, Джо, Фил, Рекс. В советской партийной этике небольшой элемент неформальности вносится как раз за счет удлинения имен хвостатыми патронимами, ну, отчествами, мой друг.
Говорить начал Чапский, и по ходу его выступления картина прояснялась, как будто он протирал ее своим круто загнутым большим пальцем. Речь шла о большом игровом фильме, посвященном советским военнопленным в Афганистане. Все понимают, что это горячая тема, но мы, «Чапски продакшн», не гонимся за актуальностью. Мы хотим создать настоящую человеческую драму силами современного – хотелось бы подчеркнуть это слово – искусства. Это должен быть жесткий аутентичный фильм с почти документальной фактурой. Никаких Слай Стиллонов с пулементными фаллосами, никаких бла-бла-бла «танцев с саблями» моджахедов, пылких глазок из-под чадры. В то же время наш жесткий фильм должен быть пронизан некоей постмодерной эстетикой, с моментами гротеска и ностальгией советского упадка. Учитывая все эти элементы, гайз, мы решили предложить постановку Алексу Корбаху. Никто в Америке, кроме него, не сделает того, что мы хотим, господа, мистер Пибоди.
