Натерпевшись трудностей студенческой жизни, он на втором курсе женился на старшей его на год медсестре, и таким образом осел в Москве.
Практически сразу обзавёлся детьми, сначала погодками дочерьми Наташей и Настей, а, менее чем через год – случайно родившимся Алексеем.
История его женитьбы была тривиальна. Подворовывавшая спирт медсестра, поднакопившая существенный капиталец из его, разбавленного до боевого уровня, эквивалента, пустила тот в дело, угостив им полуголодного, симпатичного студента и уложив того в свою постель. Зелье быстро ударило в мозги будущему гению, глубоко проникнув в тело и возбудив детородные органы юноши. Кровь, вперемежку со спиртом забурлившая в курчавой голове, опустила её на девичьи плечи, но подняла её меньшего собрата и антипода на немедленное решительное действо. После этого, как говорил впоследствии Гудин, юный полуеврейчик буквально присосался к халяве, в результате чего медсестра понесла. Она быстро окрутила способного студента, пригрозив тому, что если он не женится, то достаточно будет одного её звонка в институт, чтобы наш герой отправился домой в Кубанские степи крутить хвосты казачьим коням. Однако Валентин, мечтавший осесть в Москве, и сам был не прочь жениться, потому вопрос со свадьбой был решён быстро и окончательно. К тому же и медсестра была далеко не дурнушка.
Таким образом, молодая семья состоялась.
Браком с чистокровной русской Валентин хотел замаскировать свои гены в своих потомках, сделав их полукровками. Брак с русской имел и политический смысл, и далеко идущий расчёт – увеличение в пользу евреев соотношения между ними и русскими в Советском Союзе. Ведь по существовавшей тогда в нашей стране практике, национальность определялась по отцу, в то время как в Израиле – по матери. Тогда дети Валентина считались бы в Советском Союзе евреями, а в Израиле – русскими, то есть фактически были бы изгоями и там и там.
После получения высшего образования способный выпускник получил распределение в службу правительственной связи, где он, как математик, долгое время занимался криптостойкостью специальных систем.
Свою плодовитость и скорострельность Валентин проявил не только при деторождении, подтвердив их рождением троих детей за два года, но и в научно-исследовательских работах.
Жизнь протекала буднично и размеренно. Заручившись тыловой поддержкой семьи и основной работы, Валентин Данилович всё больше времени стал уделять своим математическим увлечениям.
Являясь уже тогда въедливым критиком окружающей его действительности, он всё больше давал волю своим мыслям, чей полёт никто не мог направлять и регулировать.
Всё больше и больше его увлекала математика и математические науки. Его увлечение счастливо перекликалось с его непосредственной профессиональной деятельностью, экономя ему время, силы, средства и эмоции.
Одногодок Платона, он превосходил того, как и подавляющую массу людей на Земле, по интеллекту, особенно в области математики.
Валентин Данилович Ляпунов представлял собой настоящего современного мыслителя, просто гения.
В конце концов, его высочайший интеллект позволил ему совершить просто грандиозное открытие в теории шахмат. Он нашёл конечный пункт в развитии этой древнейшей игры – изобрёл Супершахматы.
Как известно из истории, до V века в Индии существовала игра Чатуранга – предтеча современных шахмат.
Эта игра проводилась на доске с таким же количеством полей, как и в шахматах, но с меньшим количеством фигур, и с использованием игральных костей.
Из-за наличия этого иррационального элемента Чатуранга была примитивна, и потому не могла считаться логическими шахматами.
Со временем, в VI–VII века в странах арабского Востока, эта игра становится сложнее и интереснее, превращаясь в Шатрандж.
И только в конце XV века в Западной Европе были изобретены классические шахматы, множество попыток улучшения которых, предпринималось ещё с древности.
Несмотря на кажущуюся бесконечность разыгрываемых партий, человеческий ум всегда требовал расширения возможностей этой игры.
Шахматисты и математики перепробовали многое, чтобы улучшить улучшаемое.
Это и изобретение доски с полями 30×30, и деление шахматной плоскости на треугольники и ромбы, и произвольное расположение фигур на доске, и даже удвоение их количества.
Но ни одну и этих вариаций ещё нельзя было назвать шахматной игрой, так как такого рода потуги не выдерживали строгого математического анализа.
Мысль о несовершенстве классических шахмат и возможности и целесообразности создания новых, с математической точки зрения более «чистых», пришла к нашему гению, как осеняющая, совершенно нежданно.
С одной стороны он, как житель казачьего края, никак не мог согласиться с относительно небольшой мощностью шахматного коня.
С другой стороны, как математик, он не мог понять нелогичность его ходов и привилегий.
