Новый вор полностью

Перелесов чувствовал, что господину Герхарду не хочется покидать этот мир. Так самому Перелесову не хотелось покидать пятизвездочный отель в Турине, где они остановились, когда господин Герхард взял их с матерью с собой в деловую поездку. Первый раз в жизни Перелесов летел на самолете, где было всего три пассажира и две обслуживающие их стюардессы. В отеле господин Герхард ходил в конференц-зал на заседания какого-то клуба, мать ездила на лимузине с шофером по магазинам, а Перелесов, нагулявшись по Турину, смотрел из окна своего номера на памятник падшему ангелу, победительно установленный на площади перед отелем. У ангела было лицо как у демона на картине Врубеля (наверное, художник его видел) и пустые, как ложки, глаза. В Европе вообще было много странных памятников.

Но если Перелесов в отеле всего лишь открыл, попробовал, а затем вылил в дубовую раковину (он не знал, зачем это сделал) шампанское за три, как явствовало из приложенного к бару ценника, тысячи евро, то к услугам господина Герхарда был целый мир, уподобившийся этому самому, исполняющему любые желания отелю. Он мог затопить дорогим шампанским весь Турин до самых губ вознесенного над площадью падшего ангела. Мать обмолвилась, что давно не слышала хорошей музыки, и на следующий вечер в холле появился камерный оркестр со всемирно известной (ее лицо удивительно напоминало лицо падшего ангела) оперной певицей-контральто. Она едва открыла рот, и Перелесов сразу понял, что именно такой голос был у падшего (в Турине он, кажется, присутствовал везде) ангела, взявшегося на заре человеческой истории противоречить Господу Богу. А еще он почему-то вспомнил своего, оставшегося вместе с сиреневым манекеном в холодной и голодной Москве друга Авдотьева. На низкое, пронзающее, как лезвие, пение, переливчатые всхлипы виолы-да-гамба подтянулись другие люди, как понял Перелесов, одноклубники господина Герхарда. Лица некоторых из них он видел по телевизору в новостях, но кто они такие, вспомнить не мог. Политики и прочие важные персоны выливались из его памяти, как трехтысячное «Champagne Krug d’Ambonnay» из приземистой, как будто присевшей на корточки бутылки, не оставляя даже скоротечного пенного следа. Но что-то подсказывало Перелесову, что эти люди если и были пеной, то скорее монтажной, скрепляющей некую невидимую конструкцию, среди архитекторов которой был и господин Герхард. В Лиссабоне мать несколько раз безуспешно ходила в российское посольство, чтобы определить Перелесова на следующий учебный год в русскую школу, но как-то не получалось. Все время требовались новые справки, да еще нотариально заверенное согласие отца на выезд Перелесова за границу оказалось просроченным. Мать позвонила Пра, та сообщила, что отец во Владивостоке готовит праздничную программу к юбилею Тихоокеанского флота. «Пра, — выхватил трубку Перелесов, — хочешь, я прямо завтра вернусь?» Он ждал, что ответит Пра, глядя на висевшую на белой стене карту России. Карта сначала задрожала, а потом словно потекла со стены. «Я скажу, когда», — сказала Пра. Перелесов понял, что она имеет в виду. Ему стало не по себе. «Передай матери, — продолжила Пра, — что моль бьет ее шубы. Я купила какие-то средства, но они не помогают». «Шубы? — пожала плечами мать. — Зачем мне здесь шубы? Скажи ей, пусть носит или продаст. Лия Семеновна с третьего этажа просила хорька».

Господин Герхард решил школьную проблему за минуту, позвонив послу прямо из туалета, куда мать просунула ему телефон. Когда возвращались из Турина на том же самолете с большими кожаными креслами и приветливыми стюардессами (они напомнили Перелесову девушек с набережной Москвы-реки, правда, их «контейнер» был куда более комфортабельный), он думал, спросит или не спросит господин Герхард про шампанское. Кто оплачивал счет? Но тот всю дорогу изучал две странички текста (на большее интеллектуалов из клуба не хватило), а потом произнес загадочную фразу: «Ich habe nichts dafür gekampft».

Перелесов догадался (его знания немецкого хватило, чтобы перевести: «Я сражался не за это»), что на кону куда более серьезные, чем вылитая в раковину бутылка шампанского, вещи. Даже мелькнула мысль ознакомиться с огорчившим господина Герхарда текстом. Перелесов бывал в его кабинете на втором этаже дома в Синтре, видел винтажную из бычьей кожи с вытесненной по центру свастикой папку с золотой монограммой «А.Н.» на письменном столе. Он был уверен, что «сражавшийся» за Третий рейх — за что же еще? — господин Герхард хранит важные бумаги именно в этой, приобретенной на секретном ностальгическом аукционе за немалые, надо думать, деньги, папке. Но господин Герхард как будто предусмотрел такой вариант. Он достал сигару, сделал знак стюардессе, та немедленно принесла глубокую металлическую пепельницу, зажигалку и… стакан воды. Господин Герхард, задумчиво глядя на россыпь огоньков внизу, раскурил сигару, а затем сжег оба листика в пепельнице, похоже, специально приспособленной для уничтожения улик, если, конечно, это были улики.