Ноздря в ноздрю полностью

—  Каких людях? — спросил я.

—  Других оркестрантах. Они могут быть такими коварными, такими воображалами. Мы должны дер­жаться одной командой, но в оркестре так много со­перничества. Каждый пытается доказать, что он луч­ше других, особенно в своей секции. Все скрипачи хотят стать ведущей скрипкой, а большинство дру­гих музыкантов злятся из-за того, что ведущую пар­тию исполняет скрипач. Это прямо-таки чертова школьная площадка для игр. Есть задиры и козлы отпущения. Некоторые оркестранты со стажем тер­петь не могут молодых музыкантов, получающих сольные партии. Они думают, что такие партии должны доставаться только им. Ты и представить себе не можешь, сколь яростно ненавидят такого со­листа. Однажды я даже видела, как оркестрант, ко­торый проработал у нас много лет, пытался повре­дить инструмент молодого солиста. Я очень наде­юсь, что никогда не стану такой.

—  Шеф-повара тоже на многое способны, зна­ешь ли. — Едва эти слова сорвались с моих губ, как я подумал: а вдруг именно зависть к моим успехам привела к тому, что в соус насыпали эту злосчаст­ную раздробленную фасоль?

—  Но я готова спорить, что тебе никогда не при­ходилось одновременно сразу работать с восьмьюде­сятью поварами, причем каждый старался показать, что он лучше тех, кто трудится рядом, и при этом все готовили одно блюдо.

—  Пожалуй, не приходилось, — кивнул я, — но иной раз такое ощущение возникало.

Каролина улыбнулась.

—  Только пойми меня правильно. Мне очень нравится быть частью действительно высокопро­фессионального оркестра. Мы можем слиться в еди­ное целое. И эффект получается фантастический. К примеру, в увертюре Чайковского «1812 год» со всеми этими орудийными залпами в королевском «Альберт-Холле», когда семь тысяч людей замирают как завороженные. — Она рассмеялась. — Лучше ор­газма.

Я не знал, как на это ответить. «Практика, — по­думал я. — Мне нужно больше практики».

—  Подожди, и мы поглядим.

—  Это обещание?

—  Абсолютно. — Я перегнулся через столик и погладил ей руку.

Мы доели все, что оставалось на тарелках, в удовлетворенном молчании, возможно, не хотели разрушать возникшее единение душ. Подошел офи­циант, забрал пустые тарелки. Мы заказали кофе, и я разлил по стаканам остатки «Кьянти». Ни один из нас не показывал вида, что ему не терпится вернуть­ся в ее квартиру и посмотреть, не разойдется ли мое обещание с делом. На самом же деле мыслями я уже перенесся в спальню Каролины.

—  А что вы играете в Чикаго? — спросил я, по­давляя отчаянное желание выскочить из-за стола.

Она просияла.

—   В основном Элгара. Первую симфонию и «Ва­риации», которые я люблю. В программе также Сибелиус. Если точно, его Четвертая симфония, но мне она не очень нравится. Я нахожу ее тяжелова­той. Очень мрачной.

—  А кто выбирает репертуар? — спросил я.

— Думаю, директора и дирижер. Точно не знаю. Наверное, и американцы могут что-то предложить. Полагаю, Элгар воспринимается там как квинтэс­сенция английской музыки. И, разумеется, скоро годовщина его дня рождения[34].

Разумеется, подумал я.

—  Сибелиус, конечно, не англичанин.

—  Нет, думаю, финн, но уверенности у меня нет. Американцам его музыка нравится. Наверное, пото­му, что связана с тяготами жизни в бревенчатых из­бах. — Каролина рассмеялась. — Для меня слишком мрачно и тягуче.

—  Как патока, — ввернул я.

—  Точно, но менее липко. — Она вновь рассмея­лась. Весело и беззаботно.

—   Но полететь туда стоит только ради Элгара, — продолжила Каролина. — «Нимрода» я играла на прослушивании в Королевском колледже. Обожаю этот этюд и играю всякий раз, когда меня что-то гнетет, а такое, должна тебе сказать, случалось со мной часто. Моя музыка и мой альт всегда поддер­живали меня. — Она смотрела куда-то поверх моего плеча, но едва ли что-то там ее интересовало. — Я так сильно люблю свой альт, что, наверное, умер­ла бы без него.

Я заревновал. Глупо, конечно. Само собой, Ка­ролина любила музыку. Я, в конце концов, любил готовку. Мог прожить без кухни? Нет, не мог. А то­гда, сказал я себе, нечего ревновать к альту. Это не­одушевленный предмет. Я попытался, но полностью изжить ревность не удалось.

Со временем рука об руку мы вернулись в ее квартиру и сразу же оказались в кровати, где я по­пытался реализовать свое обещание на практике.

Она не сказала, что мне удалось превзойти увер­тюру Чайковского «1812 год», но и не сказала, что не удалось. Альт, можешь обзавидоваться.

Мы проснулись рано, в полудреме полежали в кровати, изредка касаясь друг друга. Я повернулся, обнял Каролину, но она не отреагировала. Я почув­ствовал, что ее что-то тревожит.

—  В чем дело? — спросил я ее.

—  Ничего. Просто думала.

—  О чем?

—  Пустяки, — ответила она, но я же видел, что ее мысли занимает что-то серьезное.

Начал вновь исследовать ее тело руками, но она села.

—   Не сейчас. Хочу чаю... — Она встала, надела халат, коридором прошла на кухню. Я лежал и ду­мал, что я сказал или сделал не так.

Каролина вернулась с двумя дымящимися круж­ками чая, вернулась в кровать, но халат не сняла.