И тогда он ударил лицом прямо в обступившую его черную пелену. На крик уже не оставалось сил, из горла вырвался хрип…
— …Все хорошо, Рич. Ты уже проснулся…
Серая предутренняя тьма, лицо склонившейся над ним женщины, тихое теплое дыхание, ее ладонь на щеке.
— Да, — выдохнул он, прогоняя черные клочья, все еще кружившиеся перед глазами. — Проснулся. Или снова заснул. Не важно.
— А что важно?
Прежде чем ответить, он слизнул кровь с губы, провел пальцами по черному шелку ее ночной рубашки, попытался улыбнуться.
— Важно, что до утра есть еще пара часов, Мод. Их можно потратить как угодно — снова заснуть, выкурить папиросу в кресле, постоять у окна. А можно отдать полностью на твое усмотрение… Я кричал? Сильно?
Женщина коснулась губами его виска, где острой болью бился пульс.
— Ты просто сказал: «Не вспоминай!» Очень громко, как будто скомандовал. Тебе снился настоящий сон настоящего шпиона, правда?
— Нет.
Он присел, вытер ладонью мокрый лоб, глубоко вдохнул теплый безвкусный воздух.
— Уже который год не могу понять, зачем ты надеваешь ночную рубашку? Это же сколько мороки! Встать, найти, определить, где какая сторона…
— Долг порядочной женщины, — в полутьме он все-таки смог разглядеть ее улыбку. — В Штатах семейные пары только так и спят, привыкла… Рич, мне тоже снятся кошмары, могу дать лекарство, оно у меня здесь, в сумочке.
— Нет, — повторил он. — Это не кошмар. Мне просто напомнили. Знаешь, что такое ад?
На губы легла знакомая ладонь, но Ричард Грай отвел ее руку.
Встал.
— Это к вопросу, где я был все эти месяцы. Тебе придется докладывать, верно? Ад — это полутемный коридор, откуда нет выхода. Время там реально, ты чувствуешь каждый час, каждую секунду. Бессмысленная скучная Вечность… Но можно уйти в отпуск. Надо лишь постараться вспомнить кусочек своего прошлого, и ты проживешь его заново. Потом, к сожалению, приходится возвращаться.
Женщина тоже встала, прошла к столу, налила воды из графина.
— О таком я докладывать не стану, Рич… Вот, выпей, не волнуйся, это не коньяк.
— Спасибо.
Вода лилась по подбородку, он помотал головой, с трудом сглотнул.
— Понимаешь, это не воспоминание, ты действительно оказываешься там, в прошлом. Но только в своем настоящем мире, этот я увидеть не смог, хоть и очень пытался. И другие не смог. Только свой кусочек Мультиверса.
Она села рядом, взяла его руки в свои, ткнулась носом в щеку.
— Другие? Бедный Рич, зачем тебе так много миров? Нет-нет, говори, что хочешь, до рассвета еще есть время. Но ты мужчина, ты можешь потом пожалеть, что тебе попался внимательный слушатель. Ты привык быть сильным и циничным…
— А сейчас я слабый, — человек негромко рассмеялся. — Мод, именно сейчас я сильный. Говорить такое вслух не так и легко… Итак, ты возвращаешься. Вокруг все, как раньше: коридор, тусклые окна, призраки. Но ты уже другой — тот кусок жизни, где ты побывал, полностью стерт. Его уже не вспомнить, по крайней мере, в этом аду. И ты становишься прозрачнее, это очень хорошо заметно, когда смотришь в зеркало…
Женщина провела губами по его лицу. Ричард Грай вздрогнул, прикрыл глаза.
— Да… Смотришь на себя — и видишь кусок стены в старой побелке… Пугаешься, меряешь шагами коридор, а потом снова принимаешься вспоминать, уходишь в прошлое, возвращаешься. Тебя все меньше, ты все больше походишь на призрак, а вместо памяти — черное Ничто. Но даже не это самое страшное. Хороших страниц в жизни мало, их перелистываешь очень быстро. Потом идет обычная текучка, ты ее тоже листаешь — и тоже стираешь напрочь. И остается страшное, жуткое, позорное — то, что ты и рад бы не помнить. Это и есть адский выбор, Мод. Пережить заново самое плохое в своей жизни — или бродить призраком по проклятому коридору. Ты пытаешься держаться, считаешь дни, считаешь шаги. Но потом все равно уходишь — из ада в ад.
Она на краткий миг отпустила его руки, привстала, снимая рубашку. Черный шелк неслышно соскользнул на пол.
— Ложись… И прекрати вспоминать, иначе и в самом деле сойдешь с ума. Это был лишь сон, Рич. Ты проснулся.
— Нет! Я снова заснул, мне позволили. Иначе бы я остался тенью в коридоре — бессмысленной, беспамятной, забывшей даже свое имя. Это и есть ад — ты уничтожаешь, стираешь сам себя. Кто-то оказался милостив, я очнулся на палубе корабля под названием «Текора», смог вспомнить себя, свою речь, свой мир. И тебя тоже, Мод.
Он прилег, поправил подушку под головой прижавшейся к нему женщины, провел ладонью по ее темным волосам.
— Тебе ни к чему в это верить, Мод. Мир, как известно, один, это столь же очевидно, как и то, что Земля плоская. Даже Вернадский не захотел заглянуть за горизонт. Жаль, я на него очень рассчитывал! Что я могу требовать от капитана советской военной разведки?
— Сейчас — всё, — шепнули ее губы. — Пока еще не рассвело. Всё, абсолютно всё…
