Ага, оттедова. Черт его знает, вдруг получится? Если же нет, если все будет, как и в моей, такой привычной истории, через несколько дней половина армии поляжет под Екатеринодаром, погибнет Корнилов — и все придется начинать сначала. Увы, Антон Иванович Деникин — не Ганнибал и даже не Сципион Африканский.
— Гравицкий? Какой еще Гравицкий? Прапорщик? А если прапорщик, то почему не приветствует старшего по званию?
За миром я все-таки не уследил. Серая стена воздвиглась вновь, перегораживая простор, исчез дом напротив вместе с бесшабашными корниловцами. Зато появилась рожа в мыльной пене под сдвинутой на затылок фуражкой. Его высокоблагородие бриться возжелали.
— Прапорщик! Я к вам обращаюсь! Прапорщик!..
Откуда-то из дальнего далека доносится Мишин голос, поручик пытается что-то пояснить, рассказать. Рожа багровеет, мыльная пена вспучивается, идет волнами.
— Что значит, «из разведки»?! Устав еще никто не отменял. Прапорщик, встать! Приказываю: встать!..
— Отвали, мужик, — предлагаю я роже, но, кажется, недостаточно убедительно. Сквозь серую стену проламывается весь полковник целиком — брюхом вперед, в расстегнутом кителе, с опасной бритвой в руке.
Ого!
— Под арест пойдете! Распустились тут, молокососы! Поручик, зовите караул!..
Если бы не бритва…
— Под трибунал! Под…
Обрезало! Я поднял повыше руку с «браунингом», подождал, пока захлопнется его рот. Осознал, высокоблагородие? Кажется, да.
— Бритву бросил, pidor gnojnyj! На счет три, понял? Иначе пристрелю na huj. Раз… Два…
Бритва бесшумно утонула в грязи. Я проследил ее полет, улыбнулся.
— А теперь — мордой вниз, говнюк. Падай, я сказал!..
— Родя! Родя, что ты творишь? Родион, перестань! — донеслось откуда-то сбоку, но лишь мотнул головой. Потом, сначала уложу этого борова. Или пристрелю. Почему бы и нет, все равно толку от этих штабных…
Падать высокоблагородие не решилось — укладывалось медленно, основательно, сопя, кряхтя и покашливая. Вспененную рожу все-таки старалось держать повыше. Я наклонился, ткнул стволом в багровый затылок.
— Носом! Носом, сука!
Плюх! Вот и хорошо. Как говорится, начинаем утренние процедуры.
— Так и лежи, понял? Двинешься — грязь жрать заставлю, а потом яйца отстрелю. Замри — и бойся!..
Спрятал пистолет, примерился, куда лучше двинуть сапогом для пущей убедительности…
— Достаточно, прапорщик!
Голос по-прежнему сбоку, от крыльца. Миша? Нет, не Миша.
Корнилов Лавр Георгиевич.
В той, иной, жизни, читая мемуары и разглядывая немногие уцелевшие фотографии Ледяного похода, я никак не мог взять в толк, отчего главнокомандующий все эти недели упорно не расставался с тулупом и меховой шапкой. До апреля рукой подать, солнце, как на пасху, а он все такой же, зимний. Имидж сохраняет? Или при шинели его знаменитая плеть будет смотреться не столь убедительно?
— Объяснитесь, Гравицкий.
Лицо темное, глаза потухшие, пустые. И голос тихий, с трех шагов не расслышишь. Но это только видимость. Лавр Георгиевич и гаркнуть может, и плетью перетянуть. И пристрелить на месте, если нужда будет. Сейчас как раз подходящий случай.
Только вот оправдываться не хочется. Ну, совершенно.
— Лавр Георгиевич, не нравится мне, когда всякие Чикатиллы… Мацапуры с опасной бритвой к горлу подбираются. Поступил соответственно обстановке. А если полковник позволил себя в грязь уложить, то он не офицер, а говно.
— Не ругайтесь, прапорщик. Некрасиво.
Помолчал, пожевал губами, затем, дернув головой, ударил тяжелым голосом:
— В Екатеринодаре — что?
— Красные, ваше высокопревосходительство! — гаркнул я, даже не дослушав. — Жрут, пьют и беспорядки нарушают!..
Секретность, ага. Тайная миссия в большевистский тыл, о которой и знали-то всего четверо. Интересно, сколько человек нас уже слышало? Так и просрали белое дело.
Кажется, он и сам понял. Дрогнул губами, схватил меня за руку.
— Идемте!
Уже закрывая дверь, обернулся, поискал глазами.
— Это вы, Столетов? Поручик, распорядитесь, чтобы говно подняли и отмыли у колодца. Подштанники с мундиром пусть сам стирает.
Мишино «Слушаюсь, вашство!» я услыхал уже в сенях. С резким стуком захлопнулась дверь. Лавр Георгиевич толкнул меня в грудь, прямо к ближайшей стене, надвинулся, выставив вперед острую бородку:
— Пойдете под трибунал, прапорщик. Лично прослежу.
Помолчал, взглянул исподлобья.
— После взятия Екатеринодара… Сейчас каждый офицер в строю дорог, даже такой, как вы… Что в городе, ну?
Я оглянулся. В сенях пусто, чужих ушей нет. Это очень хорошо, другое плохо.
— Лавр Георгиевич! Я получил приказ лично от генерала Алексеева в присутствии генерала Романовского. Им мне и докладывать. Субординацию не я придумал, не обижайтесь.
На скуластом загорелом лице страшным огнем вспыхнули темные глаза. Попятился бы, да некуда, лопатки и так в стену уперлись.
— Обижаться?! Я вам что, Гравицкий, ин-сти-тут-ка? Да я вас…
Его рука метнулась к поясу, не то к плети, не то к кобуре. Замерла.
Опустилась.
Взгляд потух, неохотно шевельнулись губы.
— Все верно, прапорщик, хвалю. Однако Михаил Васильевич захворал, вечером ему совсем худо было. Он поручил мне побеседовать с вами. Могу дать слово.
