— Ладно, я тебя вытащил. Вот только зачем — может, ты мне объяснишь? Не можешь? Конечно, не можешь. А я объясню… Вляпался в обезьянник ваш, как муха на липучку, — вот и барахтаюсь. Я человек двадцать первого века, и моральные ценности, мать их, у нас другие. Это у вас, мать вашу, все просто: не по нраву тебе кто-то — ткнул железом в брюхо, кишки выпустил, и порядочек. Ни тебе переживаний, ни раскаяний… И все вы тут такие — от мала до велика. А мне как быть? У нас, правда, тоже ублюдков хватает, которым чужая жизнь, что чох собачий, но я-то не из них. Будь я из отмороженных — тут бы, может, мне самое место было: оттягивайся, как хочешь — режь, трахай баб, тащи, что под руку попадется. Никто гоняться не будет — все законно. Да нет, конечно, перегибаю я: урки всякие больше всего на свете за собственную жопу боятся. Они в солдаты не пойдут — там убить могут запросто. А я нормальный человек. Был. Теперь уже нет. Теперь я не простой и не нормальный. И, знаешь, я, кажется, все-таки ошибаюсь: ваше время со всей его резней получше нашего — тут еще не додумались делать абажуры из человечьей кожи и варить из людей мыло. Ничего, все впереди… Это я так себя успокаиваю, слышишь, пигалица? И раз я тебя все-таки вытащил, то заднего хода давать не буду. У нас шуточка была там, в моем настоящем времени: “Назвался шлангом — пропускай воду”. Подходит к ситуации, не находишь? Вот и пропускаю. Не водицу, правда, а кровищу да говнище. И пытаюсь остаться самим собой со всякими ценностями, которые здесь никому и на хрен не нужны. А я вот не могу без них — в том между нами и разница. Но я выживу. И Тамерлан от меня никуда не уйдет. Мы еще встретимся. И не раз. Я это знаю. Чувствую. Видишь ли, я после всей этой передряги чем-то вроде экстрасенса стал. Такое бывает: когда у человека жуткий стресс, у него шестое чувство прорезается. И седьмое тоже. А у меня стресс такой, мать его… Мы еще с Тамерланом встретимся, вот увидишь. И я этого рыжего переиграю. Каким бы он гением-полководцем ни был, все равно такая же средневековая дремучесть, как и ты, пигалица. А у меня несколько веков форы. Жаль только, историю хреново знаю — не то пророком бы заделался, как пить дать. Ладно, мое дело учить язык, а твое — не рыпаться. В общем, не делать глупостей… Ты же, дуреха, не соображаешь, какой счастливый билет вытащила. Договорились?
Он взглянул на девочку. Та не сводила с него остановившихся глаз, в которых по-прежнему плавал страх. Но появилось еще кое-что: недоумение. Словно старалась понять, кто он, почему такой странный и почему несет на руках, вместо того чтобы волочь за волосы.
Встретившись с ним взглядом, девочка отвела глаза в сторону, отвернулась. Он увидел, как часто бьется жилка у нее на шее. Убрала глаза, как животное, которое не может выдержать человеческого взгляда, неожиданно пришло ему в голову.
Он усмехнулся:
— Ничего. Я тебя еще приручу, покупка.
Две палатки десятка расположились в левом крыле лагеря — здесь каждый точно знал свое место, определенное занимаемым рангом. Одна раньше принадлежала Мансуру. Здесь десятник жил и держал небольшой арсенал. Запас оружия и палатки везли пять лошадей, которые сейчас, стреноженные, паслись в общем табуне в стороне от лагеря, охраняемые специальным конным отрядом.
Не раздумывая, Дмитрий откинул полог Мансуровой палатки и внес свою “покупку”. Посадил девчонку на волчью шкуру, заменявшую бывшему ун-баши постель. Та сжалась в комок и лишь поглядывала исподлобья, словно ждала, когда же он набросится.
— Посиди-ка пока тут, — сказал он скорее для себя, чем для нее. — А я пойду раздобуду тебе какую-нибудь тряпку — не будешь же ходить так…
На центральном шесте, который поддерживал остроконечную крышу, висел полупустой бурдючок. Дмитрий снял его, откупорил и принюхался. Кислое молоко.
— Хочешь пить? — спросил он девчонку. Она резко отвернулась и закрылась плечом.
— Как хочешь. А я попью.
Между глотками Дмитрий покосился на пленницу и перехватил ее взгляд.
— Все-таки хочешь, — сказал он, опуская бурдюк.
Он присел перед ней, повесив бурдюк за петлю на палец, и быстро размотал веревку на связанных руках. Девчонка не поднимала глаз. Он осторожно помял тонкие запястья, разгоняя кровь, а затем сунул бурдюк в руки.
— Пей. Я даже смотреть на тебя не буду. А то опять засмущаешься.
Дмитрий внимательно оглядел палатку. Оружие его не интересовало, а вот объемистый мешочек из потертой ковровой ткани, где Мансур хранил свою добычу, — да. После смерти десятника его наследство должно быть поделено между товарищами. Рекомендуется еще сотника не забыть…
Дмитрий взял мешок, вынес на середину палатки и принялся развязывать мудреные узлы. Девчонка уже попила и занималась тем же самым — старалась освободить ноги.
— Эй, — окликнул Дмитрий.
Она встрепенулась, бросила теребить веревку и упала на волчью шкуру лицом вниз, закрывая голову руками. Дмитрий усмехнулся.
Он развязал мешок и заглянул. Сверху лежал изрядный сверток красной ткани.
