— Са-ам! — Идигу Барлас шумно втянул ноздрями воздух и уперся кулаками в бока. Глаза его метали молнии.
— Погоди, Идигу, — снова остановил его Тимур. — Я хочу с ним побеседовать, раз уж он пришел ко мне. И ты послушай, послушай…
Слегка растерявшийся Идигу Барлас ограничился тем, что гневно цыкнул на стражу, приказав им убраться прочь. Однако Тамерлан распорядился иначе:
— Пусть останутся.
Идигу Барлас гневно хмыкнул, отошел от Дмитрия и, кряхтя, уселся на подушку, проворчав:
— Ну-ну… Послушаем…
В левой руке Тимура словно ниоткуда появились четки. Перебирая их, он прикрыл тяжелые веки и сказал:
— Воистину удивителен твой народ, и обычаи его достойны удивления.
Дмитрий пошевелил плечами, расслабляясь. Все в порядке. Встреча состоялась. Тамерлан у него на крючке. Мягко говоря, он назвал Хромца скотиной. Вряд ли Тамерлан оставит оскорбление без внимания — вот и стражники наготове. Но выдержка у него — только позавидовать можно. И за это ему спасибо…
— Значит, по-твоему, приказав истребить пленников, я осквернил свое имя и оружие? — вкрадчиво поинтересовался Тамерлан.
“Как по-писаному”, — подумал Дмитрий.
— Не так, — возразил он.
— А как же? — по-прежнему тихо спросил Тамерлан.
— Ты не воин моего народа. И я поступил на службу к тебе, а не ты ко мне. Тебе кажутся удивительными обычаи моего народа, мне кажутся удивительными обычаи твоей земли. Я не осуждаю их, не мое дело — судить. Я всего лишь не хочу глупой и позорной для себя смерти, поскольку обычаи моего народа для меня святы, и идти против них я не могу. А это ослушание, за которое ты караешь. Что мне остается? Повиновение обрекает меня на бесчестье, ослушание — тоже… И я пришел просить у тебя справедливости, а не хулить тебя — это твои пленники, а не мои. У меня только одна рабыня. Мне достаточно и ее.
От эдакого нахальства Идигу Барлас зашипел, как паровоз, выпускающий пар.
— Шахрух, — проговорил Тамерлан, улыбаясь неизвестно чему.
— Истинно, — подтвердил Дмитрий. — Но чем я заслужил такую участь? Разве я не бьюсь за тебя, как полагается воину?
— Мне известно, что ты оскорбил и разгневал отказом мирзу Халиль-Султана. Мой внук великодушен, и он простил тебя, недостойного оказанной чести. Мне известно и какими словами ты отказался… — сказал Тамерлан, поглядывая на Дмитрия уже совсем иначе, чем прежде. Похоже, Хромец перестал принимать его за идиота.
Повисла многозначительная пауза. Грозная пауза.
“Почему же меня не наказали тогда, если я так оскорбил мальчишку?” — задал Дмитрий мысленный вопрос Тамерлану. Вслух же он сказал совершенно иное:
— Предлагая тебе свой меч, я присягнул на верность тебе и только тебе. По обычаю моего народа воин, оказавшийся на чужбине, сам выбирает, кому принести клятву верности на оружии. Он не может принести клятву двоим, только одному. Я выбрал тебя. Если ты велишь мне служить мирзе Халиль-Султану, я буду ему служить.
— И весь твой народ состоит из таких же гордецов, как ты? — с усмешкой поинтересовался Тамерлан. — И глупцов. Разве мой внук — не часть меня, не мое продолжение?
“Господи, разве я мог подумать, что будет так легко? Я охаял его, он охаял меня — равновесие соблюдено…” — Дмитрий рассмеялся бы снова, позволь обстоятельства. Он чуть прищурился и поморгал веками, словно размышляя.
— Ты прав, — спокойно согласился он после минутного молчания. — Я глупец.
Тамерлан, видимо, ждал дальнейшего самоуничижения, которого не последовало. Твой ход, Хромец, твой ход…
Тимур положил четки на больное колено и погладил.
— А если я велю тебе презреть обычаи твоего народа и отправиться выполнять мою волю? Пленники должны быть уничтожены — только дурак может не сознавать опасности, которую они несут в себе. Как ты поступишь?
Дмитрий отвернулся от Хромца и повернулся к стене шатра. Синий бархат, расшитый серебряными и золотыми звездами.
— Ослушаться я не посмею — я же принес тебе клятву, — ответил он. — Но после смерти последнего презренного пленника мне придется убить себя, бросившись грудью на меч, чтобы моя кровь смыла с него позор. Если мое имя так и останется опозоренным, то хоть меч будет очищен от скверны, чтобы принять другого воина.
— Почему ты так беспокоишься о своем мече?
— Всевышний сначала создал меч, а потом — человека для меча, — сказал Дмитрий. — Предназначение меча — звенеть в победных битвах, а предназначение воина — помогать ему в этом.
Тамерлан переглянулся с Идигу Барласом. У коренастого полководца просто голова кругом шла: он то и дело невразумительно крякал и хлопал себя по ляжке. Замершие стражники — и те обалдело переглядывались.
— Такова вера твоего народа? — спросил Хромец.
— Такова, — отрезал Дмитрий. — И она истинна. И на чужбине меня встретил меч, подобный тем, какие куют у меня на родине. Он ждал меня здесь.
— Однажды ты бился в поединке и отдал меч, чтобы сражаться ножом. Противник был недостоин твоего меча?
— Именно так…
— Удивительный народ… — медленно проговорил Тамерлан.
Тишину, вдруг воцарившуюся в шатре, нарушал единственный звук — тихое поскрипывание или царапанье, словно где-то скреблась мышь.
