– Я хочу сказать, что
Стащив его с сиденья, мы пошли обратно на корабль.
Хэч не позволил Блину готовить завтрак. Он что-то состряпал сам, но кок из него никудышный, и ничего в рот не лезло. Док откопал бутылочку и дал хлебнуть Блину, а остальным не досталось ни капли. Он сказал, что это лечебное, а не увеселительное средство.
Вот какой он бывает иногда. Настоящий жмот.
Блин рассказал нам о планете, на которой жил. Правителей на ней, кажется, вообще нет, так как она в них не нуждается, но сама планета – так себе, живут на ней простаки, занимаются примитивным сельским хозяйством.
Блин сказал, что они похожи на помесь человека с кротом, и даже пытался нарисовать их, но толку от этого получилось мало, потому что Блин художник липовый.
Он рассказал нам, что они выращивают, что едят, и это было потешно. Он даже легко называл имена местных жителей, припоминал, как они разговаривают, – язык был совсем незнакомый.
Мы забросали его вопросами, и он всегда находил ответ, причем видно было, что он ничего не выдумывал. Даже
Док, который вообще был скептиком, и тот склонялся к мысли, что Блин в самом деле посетил чужую планету.
Позавтракав, мы погнали Блина в постель, а Док осмотрел его и нашел, что он вполне здоров.
Когда Блин с Доком ушли, Хэч сказал мне и Фросту:
– У меня такое ощущение, будто доллары уже позвякивают у нас в карманах.
Мы оба согласились с ним.
Мы нашли такое развлекательное устройство, какого сроду никто не видывал.
Шашки оказались записями, которые не только воспроизводили изображение и звук, но и возбуждали все чувства. Они делали это так хорошо, что всякий, кто подвергался их воздействию, ощущал себя в той среде, которую они воспроизводили. Человек как бы делал шаг в эту среду и становился частью ее. Он жил в ней.
Фрост уже строил четкие планы на будущее.
– Мы могли бы продавать эти штуки, – сказал он, – но это глупо. Нам нельзя выпускать их из рук. Мы будем давать машины и шашки напрокат, а так как они есть только у нас, мы станем хозяевами положения.
– Можно разрекламировать годичные каникулы, которые длятся всего полдня, – добавил Хэч. – Это как раз то, что нужно администраторам и прочим занятым людям.
Ведь только за субботу и воскресенье они смогут прожить четыре-пять лет и побывать на нескольких планетах.
– Может быть, не только на планетах, – подхватил
Фрост. – Может, там записаны концерты, посещение картинных галерей или музеев. Или лекции по литературе, истории и тому подобное.
Мы чувствовали себя на седьмом небе, но усталость взяла свое и мы пошли спать.
Я лег не сразу, а сначала достал бортовой журнал. Не знаю уж, зачем было возиться с ним вообще. Вел я его как попало. Месяцами даже не вспоминал о нем, а потом вдруг несколько недель записывал все кряду. Делать запись сейчас мне было, собственно, ни к чему, но я был немного взволнован, и у меня почему-то было такое ощущение, что последнее событие надо записать.
Я полез под койку и вытянул железный ящик, в котором хранились журнал и прочие бумаги. Когда я поднимал его, чтобы поставить на койку, он выскользнул у меня из рук.
Крышка распахнулась. Журнал, бумаги, всякие мелочи, которые были у меня в ящике, – все разлетелось по полу.
Я выругался и, став на четвереньки, принялся собирать бумаги. Их было чертовски много, и по большей части все это был хлам. Когда-нибудь, говорил я себе, я выброшу его.
Там были пошлинные документы, выданные в сотне различных портов, медицинские справки и другие бумаги, срок действия которых давно уже истек. Но среди них я нашел и документ, закрепляющий мое право собственности на корабль.
Я сидел и вспоминал, как двадцать лет назад купил этот корабль за сущие гроши, как отбуксировал его со склада металлолома, как года два все свободное время и все заработанные деньги тратил на то, чтобы подлатать его и подготовить к полетам в космос. Не удивительно, что корабль дрянной.
С самого начала он был развалиной, и все двадцать лет мы только и делали, что клали заплату на заплату. Уже много раз он проходил технический осмотр только потому, что инспектору ловко совали взятку. Во всей Галактике один Хэч способен заставить его летать.
Я продолжал подбирать бумаги, думая о Хэче и всех остальных. Я немного расчувствовался и стал думать о таких вещах, за которые вздул бы всякого другого, если бы он осмелился сказать их мне. Я думал о том, как мы все спелись и что любой из команды отдал бы за меня жизнь, а я свою – за любого из них.
Я помню, конечно, время, когда все было по-иному, В
