Один из разбойников остался жив. Усатый мужик в латунном шлеме лежал, придавленный издыхающим конём. Из плеча полумёртвого разбойника торчала рукоять старого меча, а земля под поверженным забурела от крови. Он плевался кровью и быстро моргал влажными испуганными глазами, когда над ним склонился взмокший, вымазанный чужой кровью Ломпатри. Рыцарь поднял свой оживальный щит и поставил его острым концом на грудь врага. От этого у бедняги сбилось дыхание, и он стал сильно кашлять кровью. Ломпатри опёрся на щит и, сильнее надавив на грудь усача.
– Неудачный денёк, да? – спросил поверженного Ломпатри. Врачующие Атея заметили эту сцену и с интересом стал наблюдать за происходящим. Даже раненый Атей перестал жадно хватать воздух и пытался разглядеть сквозь обступивших его людей рыцаря и бандита. Поверженный усач не отвечал Ломпатри, стараясь восстановить дыхание и ещё быстрее хлопая глазами.
– Может, мне спросить тебя, с чего вдруг ваш отряд так велик? – продолжил Ломпатри. – Хотя, пустое! Я знаю! Потому что это не один отряд, а два. И с чего это ваши начинают сбиваться в стайки?
Усач хотел что-то сказать, но Ломпатри сделал ему успокаивающий жест рукой:
– Нет, нет! Не отвечай, – сказал рыцарь. – Я знаю. Вы ждёте возвращения одного милого человека. Это рыцарь. Вряд ли ты знаешь его имя. Господин Гвадемальд. Говорят, у него будет большой отряд.
Ломпатри убрал щит с груди усача и присел на корточки.
– Где ваш командир? – строго спросил Ломпатри.
– В твоей рыцарской заднице! – проговорил сквозь зубы усач.
Ломпатри взялся за рукоять меча, которым был пригвоздён к земле разбойник. Тот разразился криком.
– Думаешь, я поверю, что ты командовал этой сворой? – заорал Ломпатри. – Где варвариец? Где Белый Саван?
– Вчера, – произнёс усач сиплым голосом. – Вчера встретили конокрадов.
– Конокрадов? – удивился Ломпатри.
– Убили всех, – продолжал усач. – Главарь взял нескольких человек. С добычей двинулись в лагерь. Нам приказали дожидаться тут.
– Где вы видели конокрадов? – забеспокоился Ломпатри. – С ними был человек в пурпурном кафтане?
В ответ усач только кашлял, изрыгая порции крови, стекающие по вымазанным в земле, небритым щёкам.
– Отвечай! – приказал рыцарь, схватив усача за грудки. – Пурпурный кафтан!
Но усач уже не дышал. Он лишь таращился на рыцаря влажными глазами, пугая неподвижным открытым ртом. Ломпатри вынул из плеча бандита ржавый меч. Лезвие легко вышло из мёртвого тела. Рыцарь поднялся, выбросил чужое оружие и, опустив голову, двинулся к развалинам храма.
Давно уж полнится земля историями о великих битвах, рождающих героев и убивающих простых солдат. Мотивы скальдов потекут сквозь пальцы, перебирающие струны лютен и гитар. Они вдыхают жизнь в слова рассказчиков, как те глаголом воскрешают жестокие сраженья, что разорвали струны мирной жизни. Конец всегда один: бесславие павшим и песнь вернувшимся домой. Нельзя судить народ за то, что любит он внимать, как золото куют из стали, смешанною с кровью. Но рассказал бы хоть один певец-бродяга, как тяжело влачить по полю отшумевшей битвы труп врага. Молчат рассказчики о том, как, неудобно ухватившись за ступни, крестьяне рисовали чужою кровью линии на умирающей траве. Как сваливали в кучу бездыханных, сорвав с них сапоги, ремни и вытряхнув монеты из мошон. Как выситься курган смердящих тел, всё тяжелея под самим собой и ждёт сожжения. А те, кто выжил, радости далёки – страдают, обливаясь потом, горя́ внутри и замерзая пальцами, всё тащат с поля побеждённых, уж безмятежных. В душе на миг да промелькнёт лихая зависть тем, чьи туловища изуродованы смертельными рубцами. Им и тепло, легко и не тревожно. Они уже все братья меж собой, лежат в кургане, что сочиться загустевшей кровью, запаивая всех в одно. А тем, кому всевышние благоволили, ещё скотину мёртвую на части топорами рвать, и скидывать усталыми руками в ту же кучу, ради пиршества огня.
