Ван Данциг и ван Вурен надумали посмотреть Барышникова в «Сильфидах». В Кировском театре к ним присоединились Роза, ее десятилетняя дочь Гюзель и Фарида Нуреева, которая специально приехала из Уфы, чтобы познакомиться с друзьями Рудольфа. Нуреевы, как и большинство ленинградцев, никогда не видели никого похожего на Моник ван Вурен. Ее светлые распущенные волосы были сильно начесаны, веки украшали тени и длинные накладные ресницы. В театр Моник нарядилась в предельно короткие кожаные шорты на стягивавших грудь подтяжках и длинную зеленую соболью шубу, которую, к досаде ван Данцига, ей пришлось сдать в гардероб. И пока они проходили к своим местам, на Моник глазели все зрители. Ван Данциг решил, что, увидев их вместе, русские никогда не предоставят ему педагога и что семья Рудольфа «придет в ужас от такого вызывающего наряда». Но «подруга» дяди Рудольфа (а именно так Рудольф попросил ван Вурен представиться его родственникам) совершенно заворожила десятилетнюю Гюзель. «Она и вправду была великолепна, – вспоминала с улыбкой уже повзрослевшая племянница Нуреева. – Когда мы шли по улице, мужчины буквально бросались на нее, и моей матери приходилось их отгонять». К тому времени семья Нуреевых привыкла находиться под наблюдением. «Мы уже состояли в черном списке, ничего худшего с нами случиться больше не могло», – считала Гюзель. Но ее мать жила в вечном страхе. А Роза продолжала работать воспитательницей в детском саду, так как ее считали «непригодной» к преподаванию в школе. И в числе ее маленьких воспитанников был сын Аллы Осипенко, последней партнерши Нуреева из Кировского театра, с которой он танцевал в Париже. Получив какие-либо известия о брате или от него, Роза обязательно звонила Алле. Только, памятуя о том, что ее домашний телефон прослушивался, шифровалась: «У меня для тебя есть сосиски».
Ван Данциг надеялся снять родственников Нуреева на кинопленку. Но когда они с ван Вурен пришли к ним в старую квартиру Рудольфа на Ординарной улице, освещение в ней оказалось настолько тусклым, что хореограф попросил их выйти во двор. Стоило им это сделать, как соседи распахнули окна и уставились на них, отчего всем сделалось не по себе. А когда ван Данциг показал Фариде фотографии Рудольфа, которые он привез с собой, мать «словно его не признала. Ее ошеломили эти снимки, на многих из которых Рудольф был запечатлен не на сцене, а в повседневной жизни, в своих новых шляпах и пальто. Она рассматривала их с интересом, но так, словно они не имели к ней никакого отношения».
Не менее смущен был и сын Фариды, увидев ее на экране. В тот день, когда ван Данциг показывал ему фильм о своем путешествии в Россию, пленка вдруг порвалась в тот самый момент, когда в кадре должна была появиться Фарида. «Плохая примета, – пробормотал Рудольф. – Я не хочу это смотреть».
Спустя год с Фаридой в Ленинграде встретилась первая русскоговорящая посланница от Рудольфа – педагог из Монте-Карло Марика Безобразова. «Расскажите ей обо мне, о том, чего я достиг», – попросил ее Рудольф. Он хотел, чтобы мать поняла, чего он сумел добиться, живя на Западе, и расстраивался из-за того, что сам не мог ей это показать. Безобразова рассказала Фариде о его премьерах в самых разных частях света, об овациях, которыми встречали все его выступления зрители, и о том, как они любили Рудольфа. «А я – единственная, кто этого не видит», – расплакалась Фарида. И принялась выпытывать у Безобразовой подробности. Как ему живется? Как он выглядит? Безобразова привезла с собой подарки от Рудольфа: пачки долларов, сладости, пальто на меху, туфли, сапоги, даже вечерние платья для сестер. Он хотел, чтобы люди знали, что это
Особенно «странной» показалась Безобразовой Роза, с которой она встретилась в Москве. Придя к Марике в отель за подарками, сестра Нуреева забыла в ее номере свой паспорт. Его сразу же обнаружили гостиничные «шпионы». «С ней ничего не случилось, но ей позвонили и велели прийти за паспортом… Я не понимала, насколько это было опасно для нас», – рассказывала Безобразова. А вот Рудольф понимал и потому перед отъездом предупредил Марику: «Единственная вещь, которой они боятся, – это скандалы. Если с вами что-нибудь случится, закатите скандал погромче».
Вся карьера Нуреева на Западе была нацелена на расширение его возможностей как танцовщика. Рудольф никогда не терял надежды, что какой-нибудь великий хореограф направит его талант в новое русло. «Я верю, что во мне есть нечто, что еще ожидает своего открытия», – повторял он из года в год. Неустанные поиски в 1970-х годах неизбежно приводили его к самым значимым персонам в мире балета, начиная с Джерома Роббинса осенью 1970 года и заканчивая Баланчиным весной 1979 года. Ни один танцовщик в истории балета не работал с таким количеством ведущих хореографов.
