Таня и в самом деле подчинилась настойчивости, прозвучавшей в голосе Грубина. Она села за стол, и тут же Грубин в щель между платьями увидел за стеклом мокрое длинное лицо дрессировщика. Грубин весь сжался, как перед прыжком в воду. Заскрипели ступеньки. В дверь тихо постучали.
– Кто там? – спросила Таня, не вставая с места.
Она вдруг побледнела.
– Это я, Сидоров, – сказал дрессировщик, открывая незапертую дверь. – У меня сигареты кончились, а все спят. У тебя, Танечка, не найдется?
– Вы же знаете, что я не курю, – сказала Таня, поднимаясь и отходя на шаг назад.
– Не бойся, девочка, – сказал Сидоров. – У меня в голове только хорошие мысли.
С Сидорова стекала вода, от гладко причесанной головы поднимался пар. Сидоров быстро дышал. Он сделал два шага по направлению к Тане.
– Спокойно, милая, – сказал он. – Я только погреюсь. Посижу и погреюсь. Ты не возражаешь?
– Вы пьяны, Сидоров, – сказала Таня. – Идите спать.
– Нет, – сказал Сидоров и вынул из кармана руку. В руке был нож. Сидоров прыгнул вперед.
Но Грубин прыгнул ему навстречу. Он, хоть и не ел никогда тигров, был готов к действиям Сидорова. Он был мужчиной и защищал жизнь женщины. Он не мог допустить, чтобы Таню съели.
Они столкнулись в воздухе. Нож дрессировщика скользнул по руке Грубина и выпал.
– Ты! – вскричал Сидоров, отлетая в угол. – Ты! Предатель! Иуда! Сам не ешь и другим не даешь!
Грубин успел наступить на нож и схватил стул. Сидоров на четвереньках отползал к двери.
– Держите его, – сказала Таня. – Мы его свяжем!
Дрессировщик метнулся назад, громадным прыжком выскочил из фургона. Грубин бросился за ним.
Снова вышла луна, и видно было, как фигура, мало схожая с человеческой, несется к клеткам.
Еще мгновение – звякнул засов, и Сидоров оказался за прутьями решетки.
Саша и Таня бежали к клеткам и почему-то молчали, не звали на помощь, не будили людей. Как будто стеснялись того, что происходило у них на глазах. А у них на глазах голодные тигры, раздраженные гадкой погодой, невыспавшиеся, кинулись к дрессировщику. Короткая схватка, сплетение тел, рычание, лай и мяуканье.
Открывались двери фургонов. Артисты выскакивали, разбуженные шумом, повсюду загорались огни.
Но когда удалось войти в клетку, все было кончено. Сидорова растерзали хищники.
Никто не заметил, как Грубин нагнулся у решетки и поднял свалившийся с пальца Сидорова перстень старинной индийской работы.
Дня через два Таня Карантонис сидела у Грубина в маленькой, хоть и прибранной, но все-таки захламленной комнате. Они пили чай. Соседи уже раза по три заглядывали – кто просил соли, кто сахару. Соседей измучило любопытство.
– Спасибо за ужин, – сказала Таня. – Вы все приготовили лучше, чем в ресторане.
– Старался. – Грубин поглядел на Таню с нежностью. – А как цыпленок табака под утюгом? Неплохо?
– Я бы никогда не догадалась, что под утюгом, – сказала Таня.
Она осунулась, похудела за эти дни – то допрос у следователя, то собрание в цирке.
– Так, значит, следствие решило, что это был несчастный случай? – спросил Грубин, хотя и сам все знал.
– Да. В состоянии опьянения Сидоров забрался в клетку с тиграми и погиб. Ужасно все это! Ведь из-за меня, понимаете, из-за меня!
– Отлично понимаю, – сказал Саша Грубин. – Если бы он не погиб, то вас бы не было в живых.
– Ужасно! – повторила Таня. – А вы говорили про перстень. Он у вас?
– Да. В Москву его отошлю, на исследование.
– Но ведь признайтесь, Саша, что это был бред. Что он был больной человек.
– Рад бы, – сказал Грубин.
– Признайтесь, мне будет легче.
– Вы умеете звукам подражать?
– При чем здесь это? Не умею.
– Тогда прокукарекайте.
– Я не умею.
– Попробуйте.
Таня улыбнулась вымученной, усталой улыбкой.
– Вы хотите меня отвлечь?
– И все-таки.
Таня открыла рот, и тут дом огласился веселым натуральным петушиным криком.
– Ой! – сказала Таня и зажала рот рукой.
– Вот видите, – сказал Грубин. – Мы же с вами цыпленка табака ели.
– И вы туда подсыпали растворителя?
– Да, иначе как бы вы мне поверили?
– Как вам не стыдно!
Старик Ложкин, натуралист-любитель, который жил над Грубиным, сказал жене:
– Скрытным Грубин стал. Петуха дома держит. А зачем?
– Это у него циркачка сидит, звукоподражательница, – ответила жена и вернулась к прерванному вязанию.
Если говорить о невезении, то мне ужасно, трагически не повезло. Если говорить о везении, то меня можно считать счастливчиком.
Не повезло мне в том, что уже на втором витке я понял, что придется садиться. Двигатель, беспокоивший меня уже давно, отказывал. А не может быть ничего хуже, чем отказавший двигатель, когда между тобой и домом распростерлась добрая половина Галактики.
Повезло мне, и сказочно повезло, в том, что на планете обнаружилась пригодная для дыхания атмосфера. А это вселяло надежду на то, что я когда-нибудь, если смогу исправить двигатель, вновь поднимусь в космос и увижу близких.
Лик планеты был страшно изуродован катаклизмами. Глубокие трещины разрывали ее кору, невероятной высоты пики и горные хребты поднимались над атмосферой, и вершины их овевались космическим холодом.
