–
Предки Николая были родом из деревеньки, расположенной в самом сердце озёрного края.
Крупные озёра в обрамлении мелких, малых рек и проток перемежались непроходимыми
лесами и болотами. Заросшие высоким тростником и густыми травами в чередовании открытых
плёсов, лесные озёра и старицы были излюбленными для множества водоплавающих птиц, при
перелётах стаями останавливающихся здесь. Глухие труднодоступные места, речные поймы, заболоченные травянистые луга среди камыша, осоки и рогоза – мир сокрытый от глаз человека, для многих из них стал родиной.
Дед Николая был страстным рыбаком и охотником. Часто он с друзьями, такими же
увлечёнными, ездил на далёкие расстояния охотиться на дикую утку – лысуху. С охоты дед иногда
привозил целый мешок битой птицы. Семья отказывалась есть эту дичь, – их мясо пахнет рыбой, ведь утки кроме прочей живности и рыбку ловят.
Этих уток бабушка ощипывала, потрошила и продавала на базаре. Время было тяжёлое, послевоенное. Птица шла нарасхват.
Однажды дед уехал на охоту и задержался на несколько дней. Бабушка, предчувствуя беду, встревожилась.
Но вот послышался гул мотора, отворились огромные ворота, и во двор задом въехал
грузовик. Шофёр и дед с двух сторон окрыли борта.
– Принимай, хозяйка, – как-то нерешительно сказал дед, коротким брошенным взглядом, пытаясь поймать произведённое на неё впечатление.
Маленький Коленька стоял со всеми, кто выбежал встречать деда.
Бабушка, стоявшая рядом, бросилась на колени и запричитала:
– Что ты сделал, Ирод окаянный! Ты ж погубил всю семью, весь наш род. Господь
отступился от тебя, когда тебя бес попутал! Что ты наделал! Как нам теперь жить?
– Да как-нибудь,.. с Божьей помощью, – буркнул дед, шаря в карманах брезентовой куртки.
Достав оттуда кусок газеты, сосредоточенно ловкими движениями стал скручивать "козью
ножку".
Коленька не мог понять, почему так кричит бабушка, показывая рукой на странный
белоснежный ворох, наваленный в кузов грузовика.
– Как ты можешь надеяться на Его помощь, если сам отступился от Него! Ты навлёк беду на
весь род! – Не могла уняться бабушка.
– Да не голоси ты, – ему было неудобно перед приятелем. – Всегда люди охотились. –
Присев на скамейку, стоящую рядом с бревенчатой стеной избы, и словно ища опору, прислонился к ней спиной. Неторопливо закурил.
пух. – Он пытался весомыми доводами, привлечёнными из седой древности, вытравить
зарождающееся в себе чувство вины. – Подушек и перин наделаешь. – Дед старался убедить в
своей правоте в первую очередь себя. – Для младшенькой пора приданное готовить. – Он не знал, какие ещё аргументы привести в своё оправдание. – Да и самим ещё не поздно на перине поспать.
– Криво усмехаясь, он бросил взгляд в сторону дружка. – Будешь спать у меня на лебяжьей перине
как царица!.. Принимай! Двадцать девять их, ...двадцать девять штук! – Он закурил, пристально
вглядываясь вдаль, туда, где чёткая линия горизонта разделяла синее небо и тёмно-коричневую
вспаханную землю, словно стараясь там найти поддержку.
– Запомни, Иван, теперь мы остались без Божьего покровительства. Никогда, никогда нам не
будет прощения! – Сказала, поднимаясь с земли, бабушка. – Зачем? Ты что, голодный? Утку и ту
не ешь! Как ты мог?
– Да,.. поехали на утку, но видно, чего-то не угадали. Ни одной утки, ни на Глубоком озере, ни на Гнилушах. Может у них сейчас линька – и они попрятались? – Он сдвинул кепку на глаза, почёсывая затылок.
никогда раньше не бывал. Не зря его так называют, скажу я тебе...