Вельяминовы – начало пути
Книга первая
Пролог
Москва, февраль 1548 года.
Жена боярина Федора Вельяминова Аграфена умирала. Еще в сентябре, когда она принесла
раньше срока мертворожденных близнецов, Аграфена обезножела и несколько недель
лежала без движения, отвернувшись лицом к стене, и даже не стирая с лица беспрестанных,
быстрых прозрачных слез.
К Покрову она немного отошла, и даже проехала с мужем по московским церквям, щедро
раздавая подаяние во спасение души. Федор боялся смотреть ей в глаза – они мертвенным
блеском горели на исхудавшем лице, с резко выдающимися скулами – прабабка Аграфены
была крестившейся ордынской княжной, - и сухим ртом. Дома, с мужем, она все больше
молчала или звала себе в покои их младшего сына Матвея – из тех десяти живых сыновей и
дочерей, что принесла Аграфена, до юности дожили только двое.
Старший сын, инок Вассиан, принял постриг три года назад, достигнув семнадцати лет. Он
родился калекой – с заметным горбом, и беспомощной, короткой левой ногой. Однако
мальчиком рос чрезвычайно разумным, и Федор с Аграфеной поняли, что нет для него иного
пути, нежели мантия монаха. Приняв постриг, Вассиан мог остаться в Москве или спасаться
у Троицы, однако он выбрал трудный путь – нести свет православия зырянам, и вот уже
второй год монашествовал в Чердынском Богословском монастыре на реке Колве, в
Пермском крае.
Федор вспомнил, что тогда Аграфена дала обет – буде Богородица смилостивится над ними,
и дарует им здорового сына, она проползет на коленях по всем московским церквям,
прославляя Ее милость и величие.
Матвею было полгода, когда осенью, в развезенной колесами возков и телег жирной
московской грязи, его мать ползла от паперти к паперти, заливаясь слезами благодарности –
мальчик рос крепким и красивым, и Аграфене наконец-то подумалось, что и она, после всей
череды выкидышей и мертвых младенцев, сможет принести мужу сыновей.
Однако и после Матвея все пошло по-старому, и Аграфена все больше и больше
замыкалась в себе, шептала молитвы, постилась, покупала у ворожей таинственные
амулеты, а у странствующих монахов – ладанки и святую воду.
А сейчас, после Рождества, когда она выстояла длинную службу в продуваемом злыми
январскими ветрами, сыром Успенском соборе, Аграфена совсем слегла. У нее началась
лихорадка, и она в беспамятстве все шевелила губами – то ли молилась, то ли просто
искала глотнуть воздуха.
Федор стоял рядом с ее ложем, смотря на совсем девичью, худенькую фигуру жены, и
вспоминал, как венчали их у Федора Стратилата в Коломенском тридцать лет назад.
Аграфене было четырнадцать, а ему восемнадцать, и был он, Федор Вельяминов, влюблен
в свою нареченную, - еще с той поры как увидел ее двенадцатилетней девочкой на
крестинах у каких-то своих сродственников.
Она была вся золотоволосая, сияющая, с горячими карими глазами, маленькая, бойкая,
острая на язык – Федор, высокий и крепкий, даже какой-то неповоротливый, казался себе
великаном по сравнению с ней. Он был молчун и стеснялся ее, но по какой-то неведомой
ему до поры причине, она ответила согласием засланным сватам, и их повенчали на
Красную Горку, в прозрачное, теплое, полное запахом черемухи утро.
И ночь была такой же – жаркой, напоенной ароматами цветения трав, с новой луной, в свете
которой кожа Аграфены отливала чистым жемчугом, а распущенные волосы, закрывавшие
ее до бедер, казались отлитыми из сияющего золота.
Они распахнули окно опочивальни, выходящее в густой лес на Воробьевых горах –
молодожены проводили первую ночь в подмосковной усадьбе Вельяминовых – и река внизу,
под холмом, переливалась и сверкала, совсем как глаза Аграфены.
Она все молчала, и улыбалась, глядя на него, а потом, когда, осмелев, Федор коснулся ее,
она вдруг сильным и плавным движением обняла его, уместившись вся в его руках, и
зашептала: «Ох, и люб же ты мне был, муж мой, даже стыдно сказать, как...»
- А сейчас? – внезапно охрипшим голосом спросил Федор, гладя ее по голове, поднимая к
себе ее спрятанное у него на плече лицо.
- Еще более, Федор – Аграфена улыбнулась, глядя на него, и он, не в силах себя удержать,
стал целовать ее лицо и губы. Она нежилась под его прикосновениями, и сама отвечала на
поцелуи, - сначала робко, а потом все более требовательно, настойчиво.
Сейчас, стоя у постели умирающей, он вспомнил, как здесь же, в этой горнице, на этой же
кровати, он зарывался лицом в ее раскинувшиеся по постели волосы, и вдыхал их
жасминовый запах.
Тогда, их первой ночью, она была вся горячая, ладная, сладкая, и внутри у нее было
бархатисто и жарко. Даже утратив девственность, она лишь стиснула зубы и подалась
навстречу Федору, обхватив его вся – руками, ногами, так, что он совсем перестал понимать,
где он, а где она.
Они проспали тогда до полудня, а проснувшись первым, Федор все любовался ее
прекрасным, спокойным, сияющим в золотистом солнечном свете лицом.
Это потом, с каждой новой беременностью, с выкидышами и смертями, теряя кровь,
Аграфена будто ссохлась, сгорбилась, побледнела, и волосы ее истончились, и
проглядывала в них все более заметная седина.
