Но луна не проронила ни слова. Освободили волки Бьорна от клятвы некогда данной, сняли с него оковы волчьи, и человеком он вновь сделался, да только не было ему покоя отныне без возлюбленной. И суждено было бы Бьорну скитаться по землям, не зная приюта и счастья. Да только бессмертная волчица без страха и сомнений ради свободы любимого жизнь отдала, и не смогла смерть забрать её навеки — откликнулась луна на зов Бьорна. Растворилась душа волчицы в воздухе, но обрела плоть снова, когда земля была в безраздельном владении ночи, и, когда пришло время, вновь она последовала за своим возлюбленным. И доброе любящее сердце Бьорна откликнулось на зов волчий, да только вновь опоздало. Так вот и бродят Бьорн-бродяга и волчица по белому свету, умирая и возрождаясь, всегда вместе и всегда порознь, разлучаемые смертью и соединяемые ею. Идут они днями и ночами, весной и осенью, вслед за дождями, ветрами и снегопадами, что ведут их в края далёкие — в те края, где обязательно обретут они своё последнее счастье.
Ральф выдыхает, и его грудь под рубашкой становится неподвижной. А Беатрис, как и прежде, остаётся одна. Весь мир раскидывается перед ней дорогой, что поведёт её далеко-далеко по миру и никогда не заведёт дважды в один город. И на сей раз, как и прежде, Беатрис будет одна. И так будет в будущем, и так было в прошлом, со времён Бьорна, которого она забывала и вспоминала раз десять, не меньше, будучи священником, рыцарем, принцем и прочими менее примечательными людьми. Как ей суждено скитаться по свету, так Ральфу суждено умирать на её руках, не дождавшись. Всё, что ей теперь остаётся — это взять в руки скрипку мастера Мура и проститься со своим возлюбленным. Но когда-нибудь она успеет. Обязательно успеет.
