Невозможно. Я уже видела кустистые брови тети Джун, хмуро нависшие над глазами, то, как она разочарованно качает головой и как черные кудри сердито подпрыгивают.
Тетя Джун часто называла меня девочкой-бабочкой, потому что я жила в настоящем, отбрасывая то, что меня отягощало, как бабочки бросают свои опустевшие коконы. Она говорила, что я всегда сегодняшняя и никогда – вчерашняя и что моя мама была такой же. Мне это нравилось, потому что так я чувствовала себя ближе к матери, которую никогда не видела.
Вот только я больше не ощущала себя девочкой-бабочкой. На груди лежал тяжелый груз, необходимость удержать папу на ногах, и тетя точно этого бы не одобрила. Судью я тоже в себе не видела. Я не могла рассудить, правильно поступаю или нет, по крайней мере по отношению к себе.
Сейчас, в унылой тишине в номере отеля будущее, в котором папа снова становится прежним, казалось невыносимо далеким.
Я сжалась в комочек на кровати, обхватив руками колени, и позволила себе сделать то, чего никогда не делала при папе.
Я заплакала.
Через щель между занавесками сочился дневной свет. Я не спала: больше не умела. Выплакавшись, я составила новый план.
Я собиралась рассказать папе о том, что Кэтчин меня видит. Чтобы он снова заинтересовался ею и, соответственно, расследованием. Вполне вероятно, что в ее истории больше истины, чем он думает. Такой тяжелый, задумчивый взгляд может быть только у человека, который многое повидал. Она не похожа на девчонку, сбежавшую из реабилитационного центра и потерявшуюся в лесу. Она похожа на человека, у которого умерла мать, на которого охотились мерцающие чудища, которого похитили Хвататели. Если с ней правда произошли все эти ужасные события или хотя бы половина, папа захочет ей помочь, а это, в свою очередь, поможет ему.
Вот только разговор с Кэтчин еще сильнее расстроил бы папу, особенно если бы я завела речь о том, что мне пора «двигаться дальше». И все же надо было срочно пробудить его интерес к окружающему миру, чтобы он не погряз в черной трясине, из которой уже не выбраться. Конечно, мой план был не идеален, но другого я не придумала.
У папы зазвонил телефон. Требовательно вибрировал на столе – там, где папа его оставил. Я подошла и взглянула на экран.
Рейчел Али. Его начальница.
Я кинулась к нему и прокричала прямо на ухо:
– Вставай!
Он резко поднялся и сонно заморгал.
– Мм?..
– Тебе звонят, пап! Рейчел!
Папа начал было вставать, но запутался в одеяле. Наконец отбросил его и вскочил на ноги, тут же ударившись коленом о шкафчик. Застонав от боли, он похромал к столу за телефоном.
– Алло?
С минуту Рейчел что-то говорила, а потом папа ответил:
– Да, Джен вчера отправила мне сообщение про деньги… нет, с местными пока не общался, хотелось сначала прочувствовать это место…
Голос Рейчел стал жестче. Папа слегка сгорбился.
– Ну, я посмотрел на дом – точнее, на то, что от него осталось, – и поговорил со свидетельницей… Конечно, я справлюсь!
Рейчел замолчала, как будто сильно в этом сомневалась. А потом снова заговорила, и у папы округлились глаза.
– Не из-за пожара? Это точно?
Он умолк и стал сосредоточенно ее слушать. У меня в сердце затеплилась надежда. Похоже, дело усложняется.
– Я спрошу адрес у местных, – пообещал папа. – Сейчас уже еду в участок… Да, буду держать тебя в курсе… Пока.
– Что случилось? – требовательно спросила я, когда он повесил трубку.
Папа протер слипавшиеся после сна глаза.
– Помнишь Мартина Флинта? Если, конечно, это его тело нашли в руинах. Так вот, чьим бы ни был наш труп, умер этот человек не из-за пожара. Его закололи.
–
– Причем клинком необычным, как будто загнутым. Оружие на месте преступления не нашли – значит, оно еще у убийцы.
Убийцы? Это… конечно, ужасно, что произошло убийство. Мне стало даже немного стыдно за то, как я обрадовалась, что дело усложнилось.
– Какой нам нужен адрес? – поинтересовалась я. – Он должен привести нас к убийце?
Папа помотал головой.
– Нет. Домашний адрес Александра Шольта.
Я не сразу вспомнила, кто это.
– Того, кто делал пожертвования на детский дом и отдал само здание? Бледный, тощий, с той фотографии?
– Именно. Он связан с этим местом, и там явно что-то происходило, хотя, скорее всего, не хищение денег.
– Нет? Почему?
– Потому что Флинт и Кавана много лет регулярно пополняли свои счета, и выглядит это так, словно от них откупались… или они что-то продавали.
Он выдержал небольшую паузу и продолжил:
– В дом поставляли лекарства для детей. Может, воспитатель и директор сбывали на стороне какие-то таблетки, которые выдают только по рецепту? И Кэтчин приехала сюда, чтобы купить у них легкие наркотики? Правда, до этого не проявлялось ничего, связанного с наркотиками и этим городом… Как им удавалось так долго это скрывать?
Он снова замолчал и уставился в одну точку. На лбу у него пролегла морщина. Папа всегда так хмурился, когда серьезно о чем-то задумывался, и мне было приятно это видеть. Только нам нельзя медлить.
