Он мой профессор. Хмурый мужчина в черном, звездный писатель в прошлом. Как я буду сдавать лектуру этому фанату Гёте, если ни сном, ни духом в философии немецких книжников? Что ж, поэтому я и решила пойти по пути немецкого синематографа: юбку покороче, шпоры подлинней! Ах да, а еще на мне не будет трусиков. О да, профессор, такого вы не ожидали? В тексте есть: очень откровенно, разница в возрасте, девственница 18+
— Не ссы ты так, Ритка, не завалит тебя Мефистофель! — проворчала Юлька, пихая меня в бок. — Ну, чего ты?
— Да задубела я уже, Юль!
Я обняла себя, пританцовывая на скромном весеннем солнышке. Ветер пробирался под короткую юбку, то и дело норовя задрать ее и продемонстрировать всему корпусу мои чулки.
Как знала, что нельзя верить прогнозу! Нифига еще не жарко, хоть и середина апреля. Надо было в джинсах и толстовке идти, а чертову юбку просто с собой взять. Переоделась бы перед сдачей, которую проклятый демон назначил аж на семь часов вечера! К тому времени в универе вообще ни одной живой души не останется.
А я окончательно превращусь в ледышку.
— Что делать, Ритк? — философски заметила Юля. — Практика показывает, что чем короче юбка на пересдаче у Мефиля, тем выше шансы!
— Не-на-ви-жу, — выбивали дробь мои зубы. — И курс этот, и немцев, и его самого!
Надо было пропустить этот год, как и хотела, когда меня на журфак не взяли, ничего страшного не случилось бы. Работала бы себе где-нибудь официанткой, а документы на следующий год снова подала бы.
Мечты-мечты. Родители не дали пропустить год, сказали, сама виновата, что профукала все сроки поступления. Не дали мне еще год гулять, спустя рукава, привели на филфак, где уж, конечно: никакого конкурса, никаких очередей! Потому что кому он вообще нужен этот филфак?
«Фак, фак, фак», — ответило эхо.
С тех пор с учебой у нас и не срослось. Я вроде и понимала, что уже этим летом могу подать документы и перевестись с филфака на недоступный журфак, но оценки, хвосты, долги тянули меня на дно, как камень несчастную Муму.
Пока долги не сдам — перевестись не смогу. Пока за ум не возьмусь — долги не сдам. А за ум я не возьмусь, потому что не-на-ви-жу филфак.
Фак, фак, фак!
Замкнутый круг, который я все-таки решила разорвать, когда выпросила пересдачу у Матвея Александровича, прозванного на потоке Мефистофелем за любовь к немецкой литературе и «Фаусту» Гете в частности.
Пора начинать ползти к своей мечте, Маргарита, как-никак апрель на носу!
Хотя судя по тому, что у меня сейчас пар начнет валить изо рта, апрель здесь даже близко не валялся. Самый настоящий февраль, так что достану чернил на чертовой пересдаче и зарыдаю от тоски и собственного экзистенциализма.
Как я буду сдавать лектуру этому фанату Гёте, если ни сном, ни духом в философии немецких книжников? Что ж, поэтому я и решила пойти по пути немецкого синематографа: юбку покороче, шпоры подлинней!
Вот и вся разгадка. Я-то к мечте ползу, но это не значит, что я и правда начну учить основы немецкой зубодробительной литературы. Десятки студенток филфака в коротких юбках не могут ошибаться! Хорошие оценки здесь зависят от длины юбки.
Вот и прыгала я в мини-юбке, пытаясь хоть как-то согреться, тщетно кутаясь в кожаную курточку, поверх белой рубашки с глубоким вырезом.
Не позволю я себя завалить! Да и препод из Матвея Александровича, как из меня филолог с красным дипломом. Сам-то он писатель, тот самый М. А. Тойфель, за каким-то чертом сосланный в университет на наши головы.
Ведь преподает параллельному потоку ту же литературу Василий Абрамович, мудрый старец, который и мухи не обидит, да и на студентов со своими немцами не наседает. Так ведь нет, обрушился на наши головы М.А.Тойфель.
Ох, помяни черта…
— А вот и Мефистофель! — радуется Юлька.
Вся аж подтягивается при виде его паркующегося автомобиля.
— Грудь вперед, задницу назад! — командует она мне. — Не то завалит, Ритк! И улыбочку, где твоя улыбочка?
Меня трясет от холода, но я выпрямляюсь и растягиваю рот в вежливом оскале. Матвей Александрович выходит из машины, как всегда с ног до головы в черном и хмурый, как грозовая туча. На лице привычная темная трехдневная щетина, пиджак нараспашку, а под ним черная рубашка. Экзистенциальная тоска, как она есть.
Вот ведь позер и звезда большой литературы. Не так ярко светит солнце, чтобы еще и солнечные очки носить.
— По-моему, он не в духе, — говорю я, глядя на то, с какой силой Мефистофель захлопывает дверь машины.
— По-моему, это его обычное состояние, — парирует Юлька. — Но как же черт хорош собой. Читала про его похождения в «Звездной жизни»? Говорят, он даже спал со всем составом группы «Серебро».
— Это же желтая газетенка, Юль, — закатываю я глаза. — Там могли написать, что он перетрахал всех эльфийек, и никто не потребовал бы доказательств.
Но, если бы этот год я проучилась на журфаке, то уже отправила бы в редакцию запрос на практику. Потому что плевать, что там ни слова правды на тех страницах, стажировка в «Звездной жизни» это не просто тащиться к мечте, это как катапульта. Раз — и ты уже среди своих. Лучше быть «акулой желтого пера», чем «книжным червем в синем чулке» на страницах немецких херов*.
*херов — здесь пренебрежительное обращение и игра слов. Гер (Herr) — обращение к мужчине по-немецки.
— Доброго дня, Матвей Алекса-а-андрович! — поет соловьем Юлька, когда Мефистофель поравнялся с нами.