На голове Маттика, на его коротко остриженных седых волосах, солнечные очки, которые он никогда не надевает. Недавно он ездил в Испанию на совместное празднование пятидесятилетия и загорел до такой степени, что сошел бы за своего на «тарелке палача» в ресторане Red Lobster. Громким валлийским баритоном, перемежаемым взрывами смеха, он рассказывает мне, чем зарабатывал на жизнь до того, как грузовик массой 18,5 тонны снял его с велосипеда и перенес на 45 метров по дороге, и балкон вокруг нас пустеет, несмотря на закат и искрящееся море. После того случая его доставили по воздуху в больницу в Кардиффе, где он дважды едва не умер на операционном столе. «Меня расплющило! Порвало на куски! — гремит он. — Мне разворотило таз!» Он семь лет как на пенсии и почти все это время снова ходит. «Считайте, что я снялся в серии Ambulance», — добавляет он, буквально лопаясь от смеха. Каждая его фраза на 75% состоит из слов и на 25% — из хохота, как в мультфильме, и неважно, говорит он о раскрытии убийств или о том, как чуть не погиб сам.
Мы покидаем опустевшую террасу, выходим из бара и идем по городку, пытаясь найти какое-нибудь место, где в девять вечера еще можно поесть. В этой маленькой прибрежной деревушке все закрыто. Маттик машет группе девочек-подростков, те машут в ответ. Он кричит что-то неразборчиво-ободряющее подвыпившему человеку, который вываливается из паба, — и тот улыбается. Таксист приветствует его словом «Авто!» (Авто-Маттик,
До выхода на пенсию Маттик проработал в полиции 30 лет и занимался целым рядом серьезных преступлений. Он был, например, в группе, раскусившей старое дело серийного убийцы из Пембрукшира — Джон Уильям Купер в 2011 году был приговорен за двойное убийство, произошедшее еще в 1980-х годах. Маттик обожал свою службу, обожал быть в самой гуще событий до такой степени, что вызвался вступить в дежурную команду Kenyon по устранению последствий катастроф. До этого он уже пересекался с Мо, собирал стопы и головы на склоне горы после крушения самолета. «Я люблю это не из-за…
В соседнем городке мы находим единственный открытый ресторан во всей округе — китайское заведение на маленькой боковой улочке. Мы берем чуть ли не всё меню плюс картошку фри, и в ожидании спринг-роллов он рассказывает мне о делах, которые до сих пор не выходят у него из головы. Он говорит тише, чем раньше на балконе, и выуживает из памяти истории. Впрочем, они не успели глубоко погрузиться.
Рождественский день, мертвый младенец. Трехмесячный. Маттик праздничным утром выезжает на место происшествия — небольшой дом у дороги, вокруг ничего. «Это была очаровательная пара. Они много лет пытались завести ребенка, — говорит он с болью. — А тебе приходится их допрашивать, собирать показания. Стараешься их не ранить, но все равно надо задавать стандартные вопросы, как будто это они, родители, виноваты». Это та сторона истории, которую я не видела в морге: Лара тогда объясняла сидящим на высоких стульях полицейским, что синдром внезапной детской смерти диагностируют, только если исключены все другие варианты. У Маттика запах Рождества — индейка, елка, дешевый пластик, легкий аромат пороха хлопушек — до сих пор вызывает в памяти ту картину: под причитания и плач он уносит младенца и кроватку.
Следующая история. В заливе утонули отец и сын. Их тела обнаружили во время отлива через две недели после исчезновения. Мужчина застывшей рукой все еще цеплялся за камень, а другой держал мальчика, которого пытался спасти. «Я уже много лет об этом думаю. Он погиб вместе с сыном.
