На скамейке — швы, клейкая лента, бумажные полотенца, степлеры для сшивания кожи. Есть перчатки и фартуки всех размеров, раковина, автоклав. Тут нет риска, что инфекция передастся от одного пациента другому, но принадлежности держат в хирургической чистоте. Есть коробки с защитными очками и щитками для лица — полными и частичными, — а также бахилы по колено для «мокрой» лаборатории. Терри достает оборудование, которое сегодня после обеда будут использовать на занятиях по замене бедренного сустава: римеры, которыми вычищают костный мозг перед вставкой штифта или гвоздя, всевозможные молотки, шаровидные суставы из зеленого, синего и розового пластика. Он показывает нечто похожее на терку для сыра размером с мяч для гольфа и говорит, что этим приспособлением формируют вогнутую часть сустава. Он крутит ее в воздухе, изображая трение, и во мне что-то начинает ныть от боли.
«Я не падаю в обморок при виде трупа, — говорю я из опасения, что с таким выражением лица мне больше ничего не покажут, — но костотерки, наверное, все же перебор». Терри снова посмеивается и показывает на другой конец помещения: «Ну что ж, пойдемте смотреть на тележки с мозгами».
Он приглашает меня открыть любой контейнер. Мы заглядываем и видим серые с синими прожилками срезы по осевой плоскости, единообразные, как ломтики хлеба. Вообще говоря,
«Организм — это вообще чудо, а роль, которую во всем этом играет мозг, — это… это просто уму непостижимо. А вот тут у нас нержавеющие операционные столы. Я уже про них рассказывал, они раскрываются, как раковина моллюска…»
Пока Терри говорит о вайфае, различных усовершенствованиях, сделанных за много лет, мои глаза блуждают по комнате, и я замечаю, что на столе лежит труп. Он накрыт белой простыней с коричневато-красными пятнами. Из-под простыни торчат старые узловатые ноги с ногтями, выходящими на сантиметр за край пальцев. Это мужчина, но ноги у него такой формы, как будто он втискивал их в самые неудобные, зауженные туфли-шпильки.
Головы у него нет. Он терпеливо ждет, когда ему заменят бедренный сустав.
«Ноги сзади, головы и туловища по бокам», — предупреждает Терри, пропуская меня в узкий проход между стеллажами. Они такие высокие, что до верхней полки не достать без приставной лестницы. В этом морозильнике держат свежие ткани — в отличие от предыдущей холодильной камеры, консервант в них не добавляли. «Мы хотим, чтобы модель была максимально приближена к тому, что врачи увидят у пациентов, не считая пульса и дыхания», — поясняет он из дверного прохода. После бальзамирования ткани под действием химикатов не только теряют эластичность, но и блекнут, утрачивают естественный цвет. Это создает сложности, когда студент переходит к работе с живыми. Учиться только по забальзамированным пособиям — это как планировать по выцветшей карте. «Мы пытаемся воссоздать здесь условия хирургической операции, чтобы все как можно больше напоминало реальную работу с пациентом. У нас еще можно учиться на своих ошибках».
Здесь нет целых трупов, только фрагменты. По прикидкам Терри, они принадлежат примерно 130 жертвователям. На кладбище тебя окружают тысячи мертвецов, но благодаря двухметровому слою земли об этом даже не думаешь. Здесь толпа зрима и поражает. У стен выстроились в ряд сотни мешков. Я узнаю форму. Я вижу пальцы, и стопы, и то, что можно было бы принять за футбольный мяч, если бы не прижатый к пленке нос. На одном пакете с головой несмываемым синим маркером написано имя врача — ее забронировали для дальнейшего использования. На полу лежит целая нога с тазобедренным суставом, и голая стопа торчит из-под полотенца. Есть мешки зеленого цвета. Так обозначают «отработанные» фрагменты, которые ждут здесь остальных частей перед кремацией. Все обозначено уникальными номерами. Когда придет время, Терри сложит человека заново. Сшить его уже не получится: в замороженную ткань не пройдет игла с ниткой, а если разморозить — труп «потечет». Кремируют все сразу, вернув покойному личность и имя. «Мы обещаем это родным и очень, очень строго держим слово. У нас ничего не потеряется.
Кто-то увидит в этом неуважение, — говорит он, проходя мимо меня куда-то в глубины морозильника. — Лично для меня неуважение — это когда ткани просто выбрасывают».
