«А если бы вы все же нашли время подумать, это было бы плохо?» Я помню первую строку «Призрака дома на холме» Ширли Джексон: «Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума»[36]. Интересно, сколько реальности и времени требуется, чтобы раздавить человека?
«Мне кажется, пользы бы это не принесло. Все время думать о смерти удручает. Особенно о самоубийцах. Зачем человек так поступил? В жизни надо сделать слишком многое, чтобы зацикливаться на мертвецах. Когда тебя постоянно окутывает смерть, в этом нет ничего хорошего. От этого можно впасть в меланхолию».
Я интересуюсь, почему в таком случае он выбрал искусство, заставляющее его сталкиваться лицом к лицу с одной из реальностей, от которой он вроде бы скрывается за занятостью. Зачем он дни и месяцы посвящает этому тихому труду, если остальная его жизнь громкая и оживленная?
«В жизни я многое делаю по очень банальным и эгоистичным соображениям, — отвечает Ник. — А вчера работал над стопой маленькой девочки, меня сильно огорчало, но при этом было ощущение, что моя жизнь — это не просто сплошное развлечение на американских горках». Сейчас он напоминает мне Поппи: та тоже хотела приносить людям пользу, а не только торговать картинами на аукционах. «Я делаю очень стоящее дело, — продолжает он. — Искусство, которым я занимаюсь, игра в группе — это все эгоизм. А здесь, мне кажется, я делаю что-то очень, очень хорошее, иначе я бы за это не взялся. Что-то вроде призвания. Больше этим никто не занимается. Были бы другие — я бы, скорее всего, сказал себе, что лично мне за это браться не обязательно. Остальные вещи я делаю, потому что мне так хочется. Полезно иметь ощущение, что делаешь то, что должен, а не только то, что тебе захотелось».
Если бы у Ника был выбор, он работал бы с живыми — несмотря на уверенность, что в прижизненной маске нет духовной силы. Он предпочел бы, чтобы не требовалось зажимать и подпирать кожу, чтобы человек выглядел не таким мертвым и осунувшимся. Однако люди вспоминают о маске уже постфактум — если вообще думают на эту тему. Они хотят сохранить сущность жизни, когда жизнь уже успела уйти, и поэтому в посмертных масках всегда есть что-то печальное. Они рождены одной лишь утратой. Ник поднимает глаза на маску своего отца, некогда одного из самых разыскиваемых преступников в мире, и признается, что иногда подумывает о том, чтобы поставить ее вместо посмертной на надгробии на Хайгейтском кладбище. Та обычно выглядит грустной в тени: есть что-то в углублении глаз, какая-то тяжесть оттягивает черты лица вниз. Отец умер пять лет назад, и Нику до сих пор больно об этом разговаривать. Во время нашей беседы он в основном избегает этой темы: отворачивается, чтобы скатать папиросу, спрашивает, есть ли другие вопросы. Но перед моим уходом он все же рассказывает мне, что теперь жалеет, что поддерживал его тогда на стуле, — обычно он так не работает и уже не может вспомнить, почему так поступил. Момент, когда он обнаружил отца мертвым, и последующие месяцы как будто покрыты туманом. Он по-прежнему пытается их припомнить, но они заперты за какой-то дверью его разума. Прижизненная маска, однако, вписалась бы в пространство надгробия не хуже, чем посмертная. Слева высечены слова
В следующий раз я побывала на Хайгейтском кладбище холодным зимним днем. Кусты морозника по краям аллеи свистели от ветра — он был такой сильный, что скрипели даже деревья надо мной. Я заметила, что перед надгробием отца Ника примостилась маленькая скамейка — простая дощечка, положенная на камни. С главной дорожки ее не было видно за другим могильным холмом. Я села, и у меня перед глазами оказалось лицо Брюса Рейнольдса. Он был пугающе похож на своего сына. Дождь стекал по бронзовой коже. Струйки сбегали по тонким морщинкам, образовавшимся за годы жизни.
