О дивный тленный мир полностью

Можно сколько угодно перекладывать вину на Бога, судью и присяжных, но у человека, казненного государством, официальной причиной смерти в свидетельстве все равно значится «убийство». Можно верить, что это необходимое и справедливое воздаяние за ужасающие злодеяния, однако «механизм смерти не может работать без человека, которые вращает ручки», как писал Дэвид Доу, основатель старейшего в Техасе проекта поддержки невинно осужденных[81]. В данном случае эти человеческие руки — руки Джерри. Ему приходится с ними жить. Я возвращаюсь к этому раз за разом, пока официант наклоняется забрать пустую посуду, и вижу, что вывожу его из себя своим непониманием.

Он не сердится, а безмятежно улыбается. Его явно забавляет очевидность этой темы и моя наивность. «Слушайте, — говорит он, опираясь на край стола и сжимая в кулаках столовые приборы. — Я не убивал никого ради себя. Их бы так или иначе убили. Я только по долгу службы нажимал на кнопку. Я — последнее звено в цепочке решений, я последний, кто должен отвечать за то, что он натворил. Понятно? Он прекрасно знал, во что лез, когда шел убивать свою жертву. Он потерял право на жизнь. Он сделал неправильный выбор, а казнь — следствие. Это самоубийство, дорогая моя. Все так и есть».

Мы смотрим друг на друга над руинами салфеток и рыбы. Я молчу. Я не знаю, что сказать. Он годами — в тюремных стенах и за их пределами — строил себе психические подпорки, благодаря которым может идти по жизни не спотыкаясь. Кто я такая, чтобы пытаться их разрушить? Джоан Дидион писала в «Белом альбоме» (The White Album): «Мы рассказываем себе разные истории, чтобы жить… В самоубийстве мы ищем проповедь, в убийстве пяти человек — социальный или моральный урок. Мы интерпретируем увиденное, выбираем из множества вариантов самые пригодные»[82]. Даже главари эскадронов смерти во время индонезийского геноцида 1965 года, задушившие гарротой бессчетное число жертв и омывшие крыши домов кровью, убеждали себя, что они — классные голливудские гангстеры вроде Джеймса Кэгни[83]. Кто-то за соседним столиком смеется, звонки с кухни смешиваются с банальными попсовыми балладами. Джерри прежде всего обаятельный и милый — он так ведет себя с ребятами в школе, с официантами, которые знают его как постоянного клиента, и со мной он такой же. Я просто не могу себе представить его в палаческой роли.

«И все же, — начинаю я опять. — В первый раз, когда вам пришлось отнять жизнь, у вас не было сомнений, можете ли вы это сделать? Или вы знали, что способны на?..»

«Послушайте, — говорит он, вываливая на стол два последних сырных печенья из хлебной корзины. — Милочка, вы проигрываете. Я не отнимал у него жизнь. Он сам ее у себя отнял. Вот это заключенный… — Он помахивает телефоном. — Вот это река, — поднимает он пустую корзину и роняет ее на стол. — Поступил неправильно — падаешь в реку и умираешь. — Он толкает хлебную корзину как поезд между бутылками пива и чашками чая со льдом, разрезая море салфеток. — Хочешь поступить неправильно? — Он бросает телефон в корзину. — Ты умрешь. А я вот здесь, в этом большом здании с кнопкой. — В игру вступает бутылка кетчупа. — Я ее обычно не нажимаю, я ей не пользуюсь, мне это вообще ни к чему. Принимай правильные решения — и ты ко мне не попадешь, а пройдешь мимо. — Он толкает хлебную корзину — и она проплывает мимо липкой бутылки. — Не давай мне шанса нажать на кнопку. Уловили, о чем речь? Не надо валить на меня вину. Я ничего не делал и совершенно не намерен страдать от бессонницы по этому поводу».

«А у меня все-таки есть чувство, что я бы плохо спала после этого», — возражаю я. Еще у меня есть чувство, что объяснять было бы проще, если бы мы пошли в ресторан с конвейером для суши.

«Все правильно. И знаете почему? Потому что вы бы винили себя. А если бы к вам никто так и не попал, в чем бы вы себя винили? Если человек не попал в камеру смертников, в чем вы были бы виноваты? Не знаете? Давайте, давайте. В чем вы хотите себя обвинить?»

«…Если бы никто не попал в мои руки и мне не пришлось бы делать такие вещи?»

«Да».

«…Ну ведь тогда я бы ничего и не сделала».

«Прекрасно. Все так и есть, — говорит он и откидывается в кресле с видом победителя и поднимая руки так, как будто выходит из спора. Хлебная корзина стоит между нами. — Ну и как можно обвинить человека, если он ничего не совершал?»

У меня есть выражение лица, которое я делаю, когда слишком много выпила. Я прищуриваю один глаз, чтобы все вокруг не расплывалось и можно было разобраться в хитросплетениях автобусного расписания или меню в кебабной. Сейчас я трезва как стеклышко, но у меня именно это выражение. Я пытаюсь нащупать путь из нервирующего тупика: на мои вопросы был дан ответ, но настоящего ответа нет. Джерри снова хихикает.