– Рыбомордые ублюдки!
Признаться, меня это заявление покоробило. Мы с Толстяком Сэмом и Лягушкой Джонсом не собирались драть кошакам хвосты – но раз уж они сами напрашивались, то и нам сам Дагон велел.
Они были на другой стороне улицы. И чего в наш район забрели? Пятеро, все тощие. Видимо, давно уже в веру обратились – морды на людские вообще не похожи, ну чисто кошки. Уши острые, глазищи огромные, жёлтые, усы топорщатся. Не знаю, кошачьи ли рожи меня выбесили больше, или их манера одеваться. Эти бастопоклонники вечно наряжаются как щеголи – яркие рубашки с высокими воротничками, бархатные жилетки, отутюженные брючки… Тьфу. То ли дело мы с ребятами – рубахи клетчатые, джинсы, кепки. Мы работяги и никого другого из себя не строим. А кошатники стэйтенайлендские, хоть и дорогие шмотки таскают, сами зачастую ни гроша за душой не имеют.
В общем, ясно было, что назревает драка. Мы с ребятами бегать не привыкли, так что только рукава закатали. На Сэма и Джонса понапрыгнули по двое, а мне один достался, зато здоровый, как бык. Шипел и всё лягнуть пытался. А как лапой своей шерстистой махнёт, так на шкуре следы от когтей остаются. Ненавижу я кошаков, на дух не переношу. Как подумаю, что такой вот был обычным человеком, пока Баст поклоняться не начал, так тошно становится.
Ну, я-то тоже парень не промах. Дал ему раз по рёбрам, дал другой – он и скрючился. Попинал я его ещё, несильно, только чтобы ботинки свои о его дорогую одежонку повытереть, и к парням обернулся. А у них-то дела похуже были. Чешуя уже подрана, жабры в крови, сами пятятся к переулку и только успевают удары отбивать. Ясно дело, я ноги в руки взял и бегом к ним. Но не успел. Они уже в переулке были, когда там одна дверь распахнулась и наружу человек вывалился. Просто человек – безбожник, то есть. Морда чисто людская, только подлая до крайности. Мы бы на него и внимания не обратили, да только он из ружья стрелял. Бах, бах! – а сам задом от дома пятится. За ним ещё двое выскочило, и тут они нас увидали. Парни были в крови уже, ну и напугали, видимо, этих мерзавцев. Один из них вскинул руку с пистолетом и выстрелил в Джонса, другой пальнул из ружья в Сэма. Что-то и кошаки получили. Я-то ещё не успел до ребят добежать, далеко стоял, так что мне свинца не досталось.
Кошаки, понятно, заверещали и бросились врассыпную. А я как стоял столбом, так и стою. Хотели бы – подстрелили на раз-два. Но не хотели. Только пятки у них сверкали, как они неслись. Добежали до машины – жёлтый «Понтиак» у них был, залезли внутрь, а там только колёса завизжали. А вдалеке полицейская сирена воет. Что делать? Подошёл я к ребятам, а те уже не дышат. От крови весь асфальт зелёный, а она всё течёт и течёт. Я потормошил было парней, но те уже всё, Дагону душу отдали. Признаться, всплакнул я. Стою, в общем, на коленях рядом с ребятами, и реву, как баба. Так меня копы и взяли.
Эти тоже безбожниками оказались. Не то, чтобы они меня невзлюбили – дали пару раз по печени дубинкой, да в кузов бросили. Это ещё хорошо. Просидел я взаперти два дня, а потом меня выпустили с официальными извинениями. Дескать, хозяин ювелирного, которого тогда троица безбожников ограбила, сразу сказал, что это люди без веры были. Но меня для профилактики всё равно ещё два дня за решёткой держали. А, да и море с ними.
Похороны я пропустил. Без меня ребят в глубину отправили. Обидно это было, конечно. Но потом ещё обиднее стало. Подошёл я к вдове Джонса соболезнования высказать, а она давай верещать: как ты, мол, ни царапины не получил, а мужа моего подстрелили? Трус я, дескать. Будто бы не помогал другу, а прятался.
Ничего я вдове не сказал – её можно понять, в одиночку теперь мальков растить. Но тоскливо стало так, что хоть в петлю лезь. Пошёл я в бар наш, «Печальный краб», и там хватанул нашего солодового, морской водой разбавленного. А как поддал, так для себя и порешил: найду этих выродков, что ребят прикончили, и утоплю. Даже клятву Дагону произнёс – утоплю, хоть бы и самому потом не выжить.
Район наш, Бруклин, размеров порядочных, так что стал я спрашивать всех знакомых, не слышал ли кто чего. Но нет, никто с безбожниками не знается. Оно и понятно, какой же нормальный человек в двадцатом веке без бога жить будет. Пошёл я тогда в ювелирный, который ограбили. Хозяин-то меня сразу узнал – ты, мол, тот самый парень, что друзей потерял. Он и сам из наших, морских. И третью клятву Дагону, судя по внешности, давно уже дал. Голова у него уже сплющилась, глаза по бокам головы теперь и совсем уже не закрываются. Не то, что у меня – оба глаза пока спереди, как у безбожника, только выпуклые, рыбьи. И чешуя у торговца такая хорошая, крупная. Сразу видно, человек верующий.
– Я лавку давно закрывать собираюсь, – говорит. – Всё равно скоро на глубину уходить. Сушу уже с трудом переношу. Но тяну всё – привычка. И вот, на тебе. Ни разу ещё не грабили, а тут такое. Хорошо хоть сам жив остался. А ребят твоих жалко, конечно. Не в то время они тут оказались.