Мое недовольство и раздражение росли, опоздание Маркоса бесило меня. Наконец он явился, когда темнота уже стремительно сгущалась от низко нависших туч, ползущих с запада.
Он чуть не бегом прибежал, и я подумала: боится грозы. До сих пор спрашиваю себя, почему я всю свою ненависть к Богу обратила на этого бедного парня, которого, скорее, можно было бы презирать. То ли потому, что он был из того сорта католиков, который мне всегда был особенно противен, или же потому, что он был такой добрый и моя несправедливая жестокость доставляла мне особое удовольствие. Но, возможно, дело тут было в его животной силе, которая влекла меня к нему и волновала мою кровь.
– Алехандра, – сказал он. – Надвигается гроза, я думаю, нам лучше вернуться в Мирамар.
Я повернулась на бок и с презрением глянула на него.
– Не успел прийти, – сказала я, – едва меня увидел, даже не попытался узнать, зачем я тебя ищу, и уже мечтаешь вернуться в свою комнатку.
Я села, чтобы удобнее было раздеваться.
– Мне надо о многом поговорить с тобой, но сперва пойдем поплаваем.
– Я весь день не вылезал из воды, Алехандра. И кроме того, – прибавил он, указывая пальцем на небо, – смотри, что надвигается.
– Неважно. Мы все равно поплаваем.
– Я не захватил плавки.
– Плавки? – переспросила я с гневом. – А я тоже без купальника.
Я стала стягивать джинсы.
Маркос с твердостью, меня удивившей, сказал:
– Нет, Алехандра, я уйду. У меня нет плавок, а голый я с тобой плавать не буду.
Джинсы я уже сняла и с притворной наивностью, будто не понимая, что он имеет в виду, сказала:
– Почему? Боишься? Хорош католик, которому, чтобы не грешить, надо быть одетым! Стало быть, когда ты голый, ты становишься другим? – Стягивая трусики, я прибавила: – Я всегда думала, что ты трус, типичный трус и ханжа.
Я знала, что удар подействует. Когда я начала снимать трусики, Маркос отвел глаза, но теперь обернулся ко мне, весь красный от стыда и злости, и, сжав зубы, стал раздеваться.
За этот год он сильно вырос, тренированное спортом тело раздалось вширь, голос стал как у взрослого мужчины, исчезли смешные детские замашки, еще заметные в прошлом году; ему минуло всего шестнадцать, но он был очень силен и физически развит для своих лет. Что до меня, я давно рассталась со своей нелепой повязкой, груди мои росли свободно, бедра тоже налились, и во всем теле я ощущала могучую силу, толкавшую меня на дерзкие поступки.
Зная, что это его оскорбляет, я пристально смотрела, как он раздевается.
– Да, теперь ты уже не тот сопливый мальчишка, что в прошлом году!
Маркос, застыдясь, отвернулся и теперь стоял ко мне спиной.
– Ты даже бреешься.
– Не понимаю, что в этом плохого, – с досадой ответил он.
– А я не сказала, что это плохо. Я просто сказала, что ты бреешься.
Не ответив мне и, видимо, чтобы не смотреть на меня голую и свою наготу не демонстрировать, он побежал к воде, и тут все небо озарила молния – это было как взрыв. И, словно дождавшись сигнала, пошли, чередуясь, вспышки молний и раскаты грома. Поверхность свинцово-серого океана потемнела, заколыхалась. Небо, обложенное тяжелыми тучами, то и дело загоралось, будто от гигантских вспышек магния.
На мое напрягшееся до дрожи тело начали падать первые капли, я побежала к морю. Волны яростно накатывались на берег.
Мы поплыли. Шквальные волны поднимали меня, как перышко, и я испытывала чудесное чувство собственной силы и вместе с тем слабости. Маркос не отдалялся – то ли из страха за себя, а может, и за меня.
Наконец он крикнул:
– Вернемся, Алехандра! Скоро мы уже не будем знать, где берег!
– Ох, какой осторожный! – закричала я.
– Тогда я возвращаюсь один!
Я ничего не ответила, к тому же услышать друг друга теперь было невозможно. Я поплыла к берегу. В черных тучах сверкали молнии, и непрестанные раскаты грома все надвигались, словно грозя обрушиться на наши головы.
Наконец мы добрались до берега, побежали к тому месту, где оставили одежду, и тут гроза наконец разразилась во всю свою мощь – безудержный ледяной ветер пампы несся по пляжу и гнал почти горизонтально потоки дождевой воды.
Это было замечательно: мы одни, на безлюдном берегу, голые, под каскадами безумствующего ливня, среди рычащего грохота ослепительных вспышек.
Маркос, явно перепуганный, пытался одеться. Я накинулась на него, выхватила у него брюки.
И, прижавшись к нему, чувствуя грудью и животом его мускулистое, трепещущее тело, я стала его целовать, кусать ему губы, уши, вонзать ногти в его плечи.
Он сопротивлялся, мы отчаянно боролись. Всякий раз, когда ему удавалось оторвать свои губы от моих, он бормотал какие-то слова, непонятные, но, наверно, полные отчаяния. С трудом я расслышала, что он кричит:
– Оставь меня, Алехандра, оставь, ради Бога! Мы оба попадем в ад!
– Дурак! – крикнула я. – Ада нет! Это сказка попов, чтобы морочить глупцов вроде тебя! Бога нет!
Отчаяние удваивало его силы, он наконец вырвался из моих объятий. При свете молнии я увидела на его лице выражение священного ужаса. С широко раскрытыми глазами, точно узрев нечто страшное, он воскликнул:
