О, юность моя! полностью

— Где это вы пропадали, молодой человек? — с шут­ливой строгостью набросилась на Елисея сестра. — Мы его ждем, ждем, а он себе где-то разгуливает!

— Неужели... вы меня... ждали?

— А как же? А кто будет подымать Ярославну? Чатыр-Даг? Все эти дни работали трое: сам Дуван, его сын плюс Вера Семеновна. Но, конечно, никакого сравнения!

— Пожалуйста. Я всегда рад быть полезным...

— Вот и приходите.

— Ежедневно?

— Ну, хотя бы через день.

Карсавина взглянула на Леську смущенно и чуть-чуть улыбнулась одними углами губ.

— Ну, что у вас хорошего? — спросила Леську Але­ксандра. — У нас пока ничего. Надеемся через недельку встать и ездить в майнакскую грязелечебницу. А теперь отвернитесь. Пока вы здесь, я буду менять постель.

Она опять запеленала Карсавину и отдала ее Леське.

Елисей бережно, но гораздо смелее, чем в прошлый раз, приподнял больную, огорченно думая о том, что сейчас придетеся ее опустить.

— Так. Прекрасно. Спасибо вам. Теперь можете идти домой,

— Ну, что вы с ним так? — засмеялась Карсавина. — Он ведь все-таки не носильщик.

— А зачем он так поздно приходит? Вам пора спать, и никаких разговоров. Вы же знаете мой характер?

— Простите меня, — сказала Леське Алла Ярославна. — Она такая строгая. Я ее боюсь. Приходите завтра пораньше.

Елисей пришел пораньше. Но и этот день был неудач­ным,

Больная стонала до крика... На спиртовке кипятился шприц. Сестра готовилась сделать ей укол пантопона.

— Если часто вводить в организм пантопон, человек может стать морфинистом, — сказал Елисей.

— Что вы такое кушаете, что вы такой умный? — едко просила Александра.

Леська обиженно замолчал.

— Отвернитесь.

Пауза.

— Теперь можно. Но только тшш... Ни звука... Она сейчас заснет.

На следующий день сестры не было, и у постели си­дела Вера Семеновна.

— Здравствуйте, Леся! — сказала она. — Выйдите, пожалуйста, на балкон: мы хотим с Аллочкой немного поплакать.

Елисей вышел на балкон.

О чем им плакать, Леська хорошо знал: Дуван-Тор­цов охладел к своей жене, и она обливала Карсавину слезами от шести до восьми. После этого шла ужинать.

Елисей сел на угол балконных перил и видел близ­кую воду. Месяц был огромен, как в Турции, и море ка­залось белым, — древнее эллинское море, которое он так любил, шепелявое чудовище, иногда такое домашнее, родное, а сейчас еще роднее, потому что оно притянуло к себе Карсавину. Как хорошо называет ее сестра: «Яро­славна»...

Его позвали в комнату. Веры Семеновны уже не было, была сестра, но почему-то очень торжественная, в бе­лом переднике с красным крестом.

— Подумайте, молодой человек, какой ужас: меня мобилизовали, и я теперь буду работать в военном гос­питале.

— Что же в этом ужасного?

— А кто же станет обслуживать Ярославну? Где вы сейчас найдете не то что акушерку-фельдшерицу, как я, а хотя бы санитарку, сиделку, няню?

— Надо будет поискать.

— Да, да. Пожалуйста. Мы вас очень просим.

Когда Елисей уходил, в коридоре поджидал его Сеня.

— Елисей! Мама хочет с тобой поговорить. Пойдем.

Он ввел его в какую-то новую для Леськи комнату, в которой ожидала его Вера Семеновна.

— Леся! Я знаю, что вы хорошо относитесь к Аллоч­ке, а сестра милосердия уходит. Кто же будет ухаживать за больной? И нот мы решили делать это всей семьей. Отца, конечно, придется от этого освободить: он сам еле дышит.

— У него одышка, — обиженно вставил Сеня.

— Да. Одышка. Значит, остаюсь я, Сеня и вы. Мы с Сеней будем сменяться каждые два часа, а вам предоста­вим вечер. Конечно, вы, как мужчина, не сможете делать всего, что ей требуется. Тогда звоните горничной. Вы со­гласны, Леся? Я буду вам платить пятьсот рублей в ме­сяц, а Карсавина ничего об этом не будет знать.

— Мама, ну что ты? Ну, как тебе не стыдно?

— А что тут стыдного? Сестра же получала за это деньги? Каждый труд должен быть оплачен.

— Труд, но не чувство, — сказал Елисей.

— Ах, уже есть и чувство? — засмеялась Вера Семе­новна.

С этого дня Елисей каждый вечер приходил в «Дюльбер», как на службу. Раз в два дня подымал он на руки Карсавину, Вера Семеновна меняла слежавшуюся про­стыню и исчезала, а Елисей сидел до тех пор, пока Алла Ярославна не засыпала. Тогда он выключал верхний свет и на цыпочках уходил.

Однажды Алла Ярославна спросила его:

— Вы любите стихи?

— Не уверен в этом. Я их мало знаю.

— Жаль. А я люблю. Кстати, сейчас вся интеллигенция упивается стихотворением Александра Блока. Я его целиком не помню, но вот это:

Этого нельзя читать без слез. Нравится нам? — спросила она Леську.

— Нет.