О, юность моя! полностью

— Здравствуйте! — первым сказал Елисей и встал к нему навстречу.

— Как ты смел сюда заявиться? — грозно спросил хозяин. — Ты есть враг моему дому. Я убью тебя. Топо­ром зарублю — и ничего мне не будет.

— Давайте сначала выпьем, дядя Василь, а уж потом станем ругаться.

Сизов взглянул на бутылку, словно только что ее за­метил.

— Ты меня водкой не соблазняй, мерзавец! Ты за­губил мою единственную дочку!

— Я ничем перед ней не виноват. Жениться я тогда не мог.

Агафья тем временем налила три стопки и поднесла одну хозяину. Тот раздувал ноздри, как бык: он еще не отбушевался, но водку принял и, не закусывая, прика­зал:

— Вторую.

После третьей сел за стол и заплакал. Ему налили новую — скорей бы напоить. Он опрокинул пятую и успо­коился.

— Зачем прибыл? — спросил он почти трезвым голо­сом.

— Лечиться приехал. У меня радикулит.

— Утин, по-нашему?

— Утин.

— Ну, а я тут при чем?

— Сколько возьмете с меня за комнату?

Комнату ему, конечно, сдали: съезд в этом году пло­хой, потому что Крым отрезан от России.

Елисей поселился в комнате Васены. Первый день был днем сплошных страданий. Большая фотография де­вушки в траурной ленте и с пучком сухого чабреца до боли напоминала ему Еву: светлые раскрытые глаза, темно-рыжая коса через плечо, короткий нос с широкими ноздрями, крупный, сладострастный, извилистый, чуть улыбающийся рот. Так вот почему Ева показалась ему такой живой, чуть ли не знакомой! Боже мой!..

Леська присматривался в комнате ко всему, что ка­салось Васены. Вот тут висит ее красный сарафан с соля­ными обводами у выцветших подмышек. Это — ее кро­вать. Здесь она спала. Может быть, на этой самой по­душке. У комода перед зеркалом она расчесывала косу. Рядом лежит коричневый бумажный веер. Такие веера, если они китайские, очень остро пахнут сандаловым дере­вом. Но веер этот русский и не издает никакого запаха. Раскрыв его, Леська увидел на перепонках надпись хи­мическим карандашом, сделанную мужским почерком:

В пустой зеленой пудренице с фабричной камеей лежала записка:

И эти реликвии она хранила! Бедная Васена...

Потом ему попался альбом с фотографиями. Васена любила сниматься. На этой она в сарафане и с граблями. Тут в городском костюме, с букетом цветов. А вот здесь обнимает жеребеночка.

Васена... Как она его любила! Конечно, он должен был на ней жениться. Женился бы тайно, через год окон­чил гимназию, а, став студентом, жил бы в Саках, — в Симферополь можно ездить только на сессии. Как он до этого не додумался?! Погубил такую девушку... Разбил такое счастье.

В отчаянье он бросился на кровать и замер.

Подушка была без наволочки: Сизовы спали на одних наперниках. Но розовый сатин таил в себе маленькие запахи: может быть, так пахли Васенины волосы... Может быть, здесь остыл пар от ее дыхания?

Леська вскочил и тут же написал покаянное письмо Шокареву. Он просил его срочно приехать: ему так ну­жен друг.

И Шокарев приехал. Автомобиль вишневого цвета остановился у ворот Сизовых. Сбежалась вся деревня. Леська выскочил на крыльцо и так бросился на Шокарева, точно хотел с ним бороться.

— Володя, погости у меня. Я совершенно измучился.

Шокарев удивленно поглядел на Елисея, потом кротко сказал:

— Хорошо.

Шофер вынес из автомобиля всякой всячины. Между прочим две бутылки вина в плетеных одежках и ящик «дюшес» — так называлась знаменитая крымская груша. Когда шофер вернулся к машине, подле нее стоял уже высокий городовой и записывал номер.

— Чей автомобиль? — спросил городовой.

— Евпаторийского миллионера Шокарева Ивана Семеныча, — гордо отрапортовал шофер.

Городовой почтительно козырнул и набросился на толпу:

— Ну, чего рот разинули? Автомобиля не видели? Ступайте прочь! Ну! Я кому сказал!

Узнав, что в гостях у Бредихина сын знаменитого Шо­карева, дядя Василь зарезал гуся, но мог бы зарезать и жеребенка, если бы Володя был татарином: запах чужо­го богатства не мог не одурить такого скрягу, как старик Сизов.

Леська уложил Володю на кровать, и, стоя над ним с грушей в руке, раскрывал перед другом тайну своей любви к Васене.

— Ты только сравни, Володя, эту гравюру с этой фо­тографией.

— Поразительное сходство.

— Нет, ты серьезно? А может быть, это только мне так кажется?

— Абсолютно серьезно. Однако что же тут удиви­тельного? Венеру создали, мне думается, по воображе­нию: богиня настолько идеальна, что не должна иметь двойников. Но Ева задумана как земная женщина, и та­кую, как она, можно найти.

— Ты прав, Шокарев: можно, но трудно, ох, как трудно! А я нашел. Нашел и упустил. Почему мне так не везет с женщинами, а? Ну скажи. Может быть, со сторо­ны виднее. Что во мне такого демонического?

— Ничего демонического в тебе нет, чудак ты эта­кий. Просто ты еще молод и не умеешь обращаться с де­вушками.

— А ты умеешь?

— Нет.

Леська вонзился зубами в грушу, не отрывая глаз от Шокарева.