Перед трибуналом стоял капитан Новицкий. Без кителя. В одной рубахе. Рядом с ним сторож «Виллы роз» старик Рыбалко.
В кают-компании курить не положено, но сейчас курили все. Табак-самсун лежал золотисто-рыжей копной на газете, и каждый брал столько, сколько хотелось.
— Ты самолично видел, как Новицкий убивал Караева? — спросил председательствующий матрос.
— Самолично, уверенно и печально ответил Рыбалко.
— Правду он говорит? обратился председатель к Новицкому.
— Правду.
— Ну что же, товарищи. Дело ясное. Какой будет приговор?
— Колосник и в воду!
— Кто за?
— Еще имею добавить, — сказал Рыбалко. — Когда уже Караева запихнули в мешок, этот Новицкий ка-ак дасть ему заступом! Ей-богу! Вот вам истинный крест! Я и сейчас слышу... как оно там хрустнуло.
Эта подробность всех потрясла.
— А зачем же вы так? — тихо и страшно спросил председатель Новицкого. — Ведь он и без того был искалеченный.
Новицкий молчал.
— И закопали они его еще живущего, — снова добавил Рыбалко, грустно качая головой.
— Видали зверюгу? — сказал матрос и, глубоко затянувшись, тяжело выдохнул дым из ноздрей. — В топку его!
У Новицкого подкосились ноги, и он попытался ухватиться за Рыбалко. Старик брезгливо отстранился. Два матроса подхватили офицера под руки и увели из кают-компании.
— Вам чего, ребята? — спросил гимназистов председатель.
Ребята стояли зеленые от страха. Здесь пугало все: и чудовищное злодеяние офицера, и не менее ужасная месть матросов.
— Испугались, мальчики? — мягко улыбаясь, спросил Петриченко, узнав Леську. — Ну, давай, Бредихин, докладывай!
— Пугаться тут нечего, коли вы свои, — строго добавил матрос. — Для вас это все делается! Для завтрашнего вашего счастья! Не пугаться, а помогать вы должны, гаврики!
— Мы и пришли помочь! пролепетал Леська.
— Вот это дело другое! А в чем она, ваша помощь?
— Вы арестовали нашего друга, Володьку Шокарева. А он не виноват.
Все расхохотались.
— Вот это да! Вот это помощь!
— А как же? — отчаянно завопил Леська, стараясь перекрыть смех. — Неужели революция думает казнить невинных?
Смех оборвался.
— Но-но! Ты не завирай! Казнить можно и по ошибке, а вот насчет того, что революция так думает, то тебе за это уши оборвать нужно.
— Брось, Сергей Иваныч, — миролюбиво шепнул Петриченко. — Это Леська Бредихин, сын и внук рыбака. Я его еще вот таким знаю.
— А что же он! — громко ответил на шепот матрос.— «Революция думает»... Что революция думает, тебе, дураку, не додуматься!
— Ну что ж, можете и меня в море! — запальчиво воскликнул Леська.
— Молчи, Елисей! — поднял голос Петриченко. — Тут тебе не гимназия. Не с директором разговариваешь.
Гринбах крепко ущипнул Леську. Леська охнул и недоуменно оглянулся на Гринбаха. Все снова рассмеялись.
— Кто такой этот Шокарев?
— Помещик. Хозяин каменоломен. Имеет пятнадцать миллионов, — сказал Петриченко.
— Ага. Откуда ж у него такие средства? От трудов праведных?
Леська растерялся.
— То-то! А ты спасать его приехал? Кровососа выручать? Тоже мне! Сын рыбака называется!
Леська тихонько заплакал.
— Э! Да он к тому же еще и младенец!
Но Леськины слезы всех умилили.
— Они спасли... моего дядю. Он в тюрьме... А они спасли...
— Это верно, — сказал Демышев. — Про это весь город знает.
— Гм... Вон как. А за что дядьку посадили?
— Он хотел... отобрать у Шокаревых... шхуну.
Новый взрыв хохота.
— Ох, сила! Молодчага, видать, у тебя дяденька. А? Так-таки прямо и отобрать? Для себя лично или во имя революции?
— Не в том сейчас дело! — горячо вмешался Гринбах. — Вы только вдумайтесь: Андрон, его дядя, хотел отобрать у Шокаревых шхуну, и они же добились, что его выпустили на свободу.
Все замолчали.
— Ну что ж. Как скажете, товарищи? — спросил матрос. — Шхуну мы у них, понятно, отберем. И каменоломни тоже. А самих, пожалуй, отпустим. А? Пускай все жители понимают благородство революции.
Волною выбросило на берег труп. Тучный, разбухший, он застрял под мостиком булатовской купальни.
Леська боялся выйти из бани. Пошел глядеть Петропалыч.
— Прокурор это. Господин Листиков. Был всегда сухой, как таранька, а теперь... Но все же узнать можно.
Старики пошли за лопатами. Леська лежал на верней полке и прислушивался. Вот мимо дверей прогремела тачка и, замирая, принялась чирикать все тише. Потом затихла: старики, очевидно, подошли к трупу.
«Как это все вынести? — думал Леська. — Я не хочу этого! Эпоха? Пусть. Революция? Преклоняюсь. Но этого я не хочу. Понимаете? Не хочу — и все тут! Мне это противно, омерзительно. Буду картошку чистить. Подштанники вам стирать. Что хотите! Но это — нет! Пускай матросы, пускай Петриченко, если им так хочется. Но не я. Только не я!»
Вошли бабушка, дед и Петриченко.
— Нет, нет! — говорила бабушка. — Мы туда не переедем.
— Леська! — окликнул Петриченко. — Ты здесь? Объясни своим старикам. Ревком разрешает вам переселиться в дачу Булатовых. Понимаешь? Разрешает. Это — официальное постановление. А они упрямствуют. Не хотят.
— А чего хорошего? У нас тут хоть угол есть, — протестовала бабушка. — А потом что? Вы уйдете, вернутся хозяева...
