О, юность моя! полностью

— Прет, проклятая.

— И быстро?

— Не очень. Но в Киеве закрепилась плотно.

— Может быть, и на юг пойдет?

— Может быть.

— А ты патриот?

— Я патриот.

— И поэтому драпаешь к маме?

— А что же я могу поделать?

— Воевать.

— А ты-то сам?

— Дай выздороветь!

— Ну-у, воевать... — цинично засмеялся Листи­ков.— Если все пойдут на войну, кто же останется дома родину любить?

Часа через два пришел Агренев-Славянский и стал плакаться на судьбу былин:

— Никого они сейчас не интересуют. Можно поду­мать, будто мы народ без прошлого.

— Может, и правда сейчас не время думать о про­шлом, Вадим Васильич?

— Вот и неверно. Вам в гимназии внушают, будто Илья Муромец — это рабская преданность русскому кня­зю. А знаете ли вы такую былину — «Илья Муромец и голи кабацкие»?

— Нет.

— И никогда не узнаете, если будете довольствоваться только гимназической премудростью.

И Вадим Васильевчи тут же запел:

Пел он тем же гнусавым голоском, что и на сцене, но так взволнованно, так вдохновенно, что под конец да­же всплакнул.

— Скажите же откровенно: знали вы такого Илью Муромца?

— Не знал, Вадим Васильич...

— Так что же это за революция, которая не призна­ет Муромца своим?

— Все в свое время, Вадим Васильич. Вот я гимна­зист, а и то не знал Илью по-настоящему. А чего же вы хотите от красногвардейцев? Откуда им знать?

— Да я-то им пою! Не доходит...

— Дойдет. И Москва не в один день построилась.

— Да ведь когда дойдет — меня-то уж потащат на Ваганьково!

Леська не знал, что ответить. Агренев так и ушел обиженным, а Елисей лежал и думал о том, что на каж­дом крутом повороте истории культура повисает на ни­точке.

Пришла сестра милосердия Наташа. Она разбинто­вала Леську и осмотрела его раны.

— Ранения неглубокие, — сказала она. — Беда не в них. У медведя под когтями накопилась грязь, и она внесла инфекцию. Крепитесь, Леся, я сейчас смажу вам эти царапины.

Наташа прошлась йодом по Леськиным «плавникам» и снова его забинтовала. При этом ей приходилось обни­мать его голый торс, и юноша чувствовал ее легкое ды­хание.

— Наташенька, посидите со мной немного.

— Пожалуйста.

Она деловито уселась в ногах и смотрела на пего так, как смотрела бы на баллон с карболовым раствором.

— Наташа... Дайте мне вашу руку...

— Пожалуйста. Все больные мужчины просят руку, я всем позволяю, потому что не придаю никакого зна­чения.

Леська взял ее руку в свою. Ему казалось, что он ощутил шелковую перчатку, но это была просто-напро­сто рука девушки. Он закрыл глаза и вспомнил Фета:

Когда она уходила, Леська слушал ее шаги по лест­нице и считал ступеньки.

К вечеру его навестила Настя.

— Ах ты, мой дорогой, рассеребряный! — сказала она и чмокнула Леську в щеку.

— А в губы нельзя? — отчаянно попросил Леська.

— Можно, можно. Тебе все можно.

Настя быстро коснулась губами его рта. Леська ощу­тил вкус земляники. Это был первый его поцелуй. Пер­вый за всю жизнь.

— Настенька... — сказал он скороговоркой, боясь, что она уйдет. — Научи меня гадать по руке.

— По руке? Ну, это можно. Это сразу. Вот этот пальчик, мизинец, называется Луной. Означает серебро. Богачество. У кого под ним черта — тот богат. У тебя ви­дишь: сначала пустое место, а чем ниже, тем черта глуб­же. Значит, под старость разбогатеешь. Не забудь меня тогда, рассеребряный.

Она засмеялась.

— А безымянный что значит?

— А ты не торопись. Не коня ловишь. Дойдем и до него. А безымянный называется Солнцем. Означает ху­дожество: песни, пляски, что-нибудь такое. Если под ним крестик это уж хорошо! А если вот такая пушистая звезда, как у меня, это талан жизни. У тебя тоже звез­дочка, но черты от нее вниз нету. Значит, какой-то талан есть, но спит он, как медведь в берлоге.

Она уже втянулась в гаданье и говорила нараспев, точно рассказывала сказку.

— Средний палец. Его зовут Денис. Он выказывает натуру. Есть люди — у них от него глубокая черта через всю ладонь. А у тебя какие-то огрызки: черточка — пу­сто, черточка — пусто. Характера нету.

Леська кивнул головой. К сожалению, он был с этим согласен.

Потом Настя показала линию жизни, линию любви и холм Венеры под большим пальцем.

— Ух, и зверь же ты на девок, рассеребряный!

Настя поцеловала Леськину ладонь, сложила все его пальцы в кулак, сказала:

— Держи крепко! — Затем добавила: — Всем говори, что жить будут долго и что женились или вышли замуж не за того, кого сначала любили. Никогда не промах­нешься.

Настя рассказывала новости: дед Михайло хочет ку­пить у Ван Ли медведя, а Ван Ли не хочет. Вот бы Лесь­ка подал в суд на китайца за раны, у китайца бы мишку отобрали, отдали бы Леське, а тот отдал бы деду Михайле.

— Так нельзя, — сказал Леська.

— Вот еще! Почему?

— Не по закону потому что.