О, юность моя! полностью

— Старообрядцы — народ занятный! — посмеиваясь, говорил Гринбах. — Есть такой анекдот. Однажды во время русско-германской войны командование россий­ской армии мобилизовало даже старообрядцев. Вот один из них попал на передовую. Немцы перед атакой, сами понимаете, начали артподготовку. Летит «чемодан» — бах! Крики, стоны, кровь... Старообрядец удивленно вы­скакивает на бруствер. Увидел цепь наступающих нем­цев и кричит им: «Вы с ума сошли? Тут же люди сидят!»

Все расхохотались.

— А чему вы, собственно, смеетесь? — спросил Леська. — Этот старообрядец был совершенно прав. А мы, морально изуродованные чудовища, привыкшие к чело­веческой бойне, видим в его правоте одно смешное.

— Ты опять за свое? Христосик! — повернулся к Лесь­ке Гринбах. — Чего тебе надо на фронте?

— Не твое дело! — грубо ответил Леська.

— А вы напрасно, комиссар, с ним эдак разговарива­ете, — сказал Устин Яковлевич. — У товарища душа есть. Нынче это ценить надо.

— Ух ты, какой разговор — прямо з-зубы болят!

— И Виктор здесь?

— И Виктор. А куда же ему деться? — сказал Груббе, подавая Леське руку. Ты вот, комиссар, его ругаешь, а он за тебя какой помер выкинул. Помнишь? Вся Тав­рия про это гудела!

Леська опустил веки.

— Если бы речь шла обо мне, — сказал Гринбах, страшно побледнев, — я бы ничего, кроме благодарно­сти... Но вопрос о революции. И мы тут не ученики евпа­торийской гимназии, а идеи. Тебе, Виктор, этого не по­пять, а Бредихин, конечно, понимает. Понимаешь, Бре­дихин?

— Того, что человек превращается в идею, я не по­нимаю и понимать не хочу. Но я понял то, что ты сам о себе думаешь, — и это меня с тобой примиряет.

— Да. Думаю, что я идея. Не хочу в себе ничего че­ловеческого. С корнем вырываю! Ненавижу это в себе! Благодарность, снисходительность, милосердие — все это не для пролетариата. Потом, потом! Когда-нибудь!

Он хлестнул коня и ускакал, тряся локтями.

— А ездить, между прочим, не умеет, — заметил кто-то.

— Научится. Разве тут его сила? — задумчиво произ­нес Устин Яковлевич. — Человек он зарный, себя не жа­леет, все только об революции мечтает. Что на него сер­чать? Дай боже всем нам вот эдак. Мы их, явреев, били, погромы устраивали, а они вон каковы оказались на поверку.

— Мы евреев не били, — сказал Виктор. — Било ху­лиганье, закупленное полицией. А меня, брат, не купишь. И тебя тоже.

13

Юности свойственна романтика. Романтику не за­травишь. Не выкорчуешь ее. Если преградить ей рост в высоту, она станет извиваться в узлы и петли. И вот, лишенные науки и искусства, отрезанные от военной, морской, железнодорожной и других профессий, еврей­ские юноши, не желавшие корпеть над заплатами и ню­хать аптекарские капли, увидели романтику в уголов­щине. Так родились знаменитые одесские налетчики — Мотька Малхамовес, Беня Крик, Филька-анархист, — ве­ликолепное уродство царской национальной политики. Они создали свой мир, со своей этикой, со своими желез­ными обычаями, со своей «блатной музыкой».

Октябрь сдул с России все рогатки, барьеры, прово­лочные заграждения. Россия ста народов хлынула в ре­волюцию.

Откуда у Симы матросская бескозырка с громоглас­ным названием черноморского дредноута «Воля» — дело его. Но это влекущее слово как бы нашло в молодом ко­миссаре свое воплощение. Этот парень не только делил с бойцом последнюю пулю, но мог толково объяснить простому человеку его естественное право на счастье.

— Ну вот, ушел, — разочарованно протянул Лесь­ка.— А мне приказано идти в разведку. Кто же меня те­перь поведет?

— Со мной пойдешь, — сказал Груббе. — А эти ре­бята, антихристы, или как их там, поедут у меня в тылу. Я ваше начальство.

— Слушай, Груббе, — сказал «антихрист». — Пошто ты здесь? Твоя статья быть в Евпатории. Ты ведь там продкомиссар.

— Пеламида! Как я могу усидеть, когда тут такое делается?

— Стало быть, ты тут временно?

— Ага. На гастроль прибыл. Вот и Сенька Немич тоже. — И вдруг обратился к Леське: — Ну, давай са­дись. Вон моя карусель стоит.

Леська увидел знакомых вороных. На облучке сидел

Петриченко и сворачивал цигарку из розовой промока­тельной бумаги без табаку.

— Ты что мастеришь, чудила? — окликнул его Вик­тор.

— А это, браток, великая вещь — промокашка. Ничего в ней нет, а курится.

— Сам ты курица, — сказал Виктор и вынул кисет.— На! Кури! Не позорь Евпаторию.

Тачанка была с пулеметом.

— Умеешь стрелять, гимназер? — спросил Петри­ченко.

— Нет еще,

— Тут самое важное не сробеть, когда на тебя несут­ся конники. А в общем, вот гашетка. Нажмешь ее — и по­ливай влево и вправо.

Петриченко, свертывая цигарку и не беря вожжей, чмокнул на вороных и спокойно сказал: «Вперед». Ло­шади дернули и сразу пошли рысью. Когда проезжали перешейком, Леська с интересом наблюдал справа крас­новатые заливы Сиваша, слева — синюю рябь Черного моря. Густую синеву Черного он знал хорошо, а вот бледную воду Азовского видел впервые.

— Почему красная? — спросил он Виктора.

— А кто ее знает? Красная — ну и красная.

— От водорослей это, сказал Петриченко. — «Со­лонцы» называются. От них и червячки, что здесь живут, тоже наливаются краской.