— Не твое дело! Оттуда он отвезет ее в Стамбул и выдаст замуж за турецкого принца. Папа — член партии «милли-фирки», понимаешь? Он — депутат курултая, понимаешь? Его посылают в Турцию с дипломатическими полномочиями присоединить Крым к Оттоманской империи. Понимаешь? Тру-ту-ту-ту-ту. Понимаешь? Тру-ту-ту-ту-ту. Понимаешь? А кто такой ты?
Розия вернулась в зал. Концерт окончился, начались танцы. Леська подошел к открытой двери и, прислонясь к косяку, стал глядеть, сам не зная, почему не уходит.
«Что она тут наболтала? Крым к Турции? Ну, это еще бабушка надвое... а вот то, что Гульнару отсылают в деревню, — это вполне возможно. Надо будет спросить у Шуры, куда. Шурка все знает».
Оркестр играл мазурку. Танец трудный, и его в центре зала танцевала только одна пара: бывший гимназист прапорщик Пищиков и первая красавица города
Лиза Авах. Леська глядел, обмирая от горя и завидуя прапорщику, который так замечательно стоял на одном колене, водя вокруг себя свою даму.
После мазурки играли вальс. Танцевали только гимназисты и гимназистки. Педагоги удалились, за исключением классной дамы, наблюдавшей за порядком.
Потом заиграли венгерку, которую танцевали все. Все, кроме Бредихина. И вдруг почти над ухом тихонько запел чей-то баритон.
Леська обернулся: Гринбах!
— Почему не танцуешь?
— Так, — по-детски ответил Леська, только чтобы отвязаться.
Гринбах через весь зал разлетелся к Розии, скользя по паркету, как по льду. Леська угрюмо следил за ним и вдруг улыбнулся: Розия ему отказала. Нисколько не смутившись, Самсон вернулся к дверям и сказал Шокареву, который вместе со всей компанией стоял за Бредихиным:
— Не из любопытства, а из любознательности: Володя, пригласи Розию.
— Зачем? Не хочу.
— Ну, сделай это для меня!
Для друга дорогого Шокарев мог сделать даже это. Лениво неся на весу руку с болтающейся кистью, он подошел к девушке и поклонился. Розия вспыхнула, вспыхнула ее мамаша Айшэ. Розия вскочила со стула, Айшэ приподнялась, хотя танцевать пригласили не ее. Шокарев обнял за талию партнершу. Когда эта пара проходила мимо Гринбаха, Самсон резко рассмеялся:
— Видали, что делают миллионы? Она их никогда не получит, но все-таки запах червонцев!
Шокарев проводил Розию до ее места и, бледный от негодования, направился к Гринбаху.
— Артур! — с шутовской величавостью произнес Гринбах. — Ты будешь моим секундантом.
Шокарев схватил его за рукав:
— Как ты смел оскорбить девушку?
— А как она смела оскорбить меня?
— Смела! Ты подъехал к ней на роликах. Дурака валял!
— Я тебя не валял.
Саша — Двадцать Тысяч возмутился:
— Что за грубый юмор? К тому же человек сделал тебе одолжение, а ты хамишь. Я бы на его месте дал тебе по морде.
— А ну дай! — зарычал Гринбах и подставил Саше квадратный подбородок.
Саша струсил.
— Он сказал: «на его месте»! — засмеялся Улисс Канаки. — А на своем он бы этого не сделал.
Смех разрядил атмосферу.
— Ну, хочешь, я пойду к ней попрошу прощения?
— Не надо. Ты оскорбил не столько ее, сколько меня.
— Володя! Честное слово...
Но тут раздался клич Пищикова, дирижировавшего танцами:
— Греческая пляска!
Девушки вернулись к своим местам, на паркете остались одни мужчины. Положив правую руку на левое плечо соседа, они пошли по кругу, делая два шага вправо и один — влево.
— Плясать! — крикнул Канаки и, ухватив за руку Артура, потянул его за собой. Артур потянул Сашу. Саша — Петю Соколова, Соколов — Гринбаха, тот — Бредихина. Сначала Леська притопывал ногами только для того, чтобы не сбиться с ритма, но постепенно пляска захватила и его. В этом дружеском мужском жесте, объединившем всех танцующих, было что-то воинское, что-то от клятвы «все за одного, один за всех», что-то от извечной круговой поруки против всех стихий природы и варварства. У Бредихина снова посветлело на душе.
Музыканты сложили свое медное и деревянное оружие. Публика ринулась к буфету. Пошли в буфет и приятели Бредихина. Как всегда в таких случаях, он постарался от них отделаться, потому что, как всегда, у него не было денег, а платить за себя он не позволял. «Мое серебро — это рыбешка, — думал он, надевая в гардеробе шинель. — В конце концов, я ведь не нищий». Но настроение у него все же упало. Трудно в восемнадцать лет, водясь с миллионерами и просто с зажиточными ребятами, не иметь за душой ни зеленого гроша.
— Не огорчайтесь, Бредихин!
Преподаватель фехтования поручик Анджеевский взял его под локоть и, выходя с ним из вестибюля на улицу, говорил:
— Неудача на эстраде — отнюдь не жизненная неудача. Хочу сообщить вам приятную весть: сегодня на педагогическом совете решено, что командовать гичкой на состязании в Севастополе будете вы.
— Как я?! А Гринбах?
— Но ведь он еврей...
Пять гимназистов сидели в турецкой бузне и пили мутный напиток из перебродившего пшена. Полутемная и до сырости прохладная каморка была увешана яркими плакатами, изображавшими эпизоды греко-турецкой войны.
