Юмор не покидал Голомба ни на минуту. Иногда это раздражало. Хотелось остаться наедине со своей тоской. Но Голомб ходил среди бойцов и шутками заставлял их бодриться. Леська вспомнил, что примерно так же держал себя и Гринбах, но у Самсона это выходило как-то уж очень искусственно, а для Майора шутка была его второй натурой.
Однажды он принес Кате полчашки мутной воды.
— Где взял?
— А какое твое дело?
— Часовых убил?
— А как же! Это ж моя профессия!
— Нет, серьезно, где достал воду?
— Не скажу.
— Тогда я пить не буду! — твердо сказала Катя и отвернулась от соблазна.
— А если скажу, будешь пить?
— Если не отобрал у женщины или ребенка, — буду.
— Из камня высосал, — покаянно прохрипел Майор.
— Как это из камня?
— Каменюки тут мокрые. Вот я и придумал высасывать из них капли.
Катя недоверчиво взглянула на Леську, как бы ища подтверждения.
— Чего ты сомневаешься, чудило? Видишь, какие у меня зайды?
Он подошел поближе к свету и показал ей исцарапанные углы губ.
— Майор, ты гений! — воскликнул Леська и побежал сосать камень.
А Катя приняла из лапищи мужа граненый стаканчик и стала пить медленно и с остановкой, точно совершая какой-то чуть ли не религиозный обряд.
Вскоре все население каменоломен принялось впитывать ракушечник. Не всем по удавалось, потому что не всякий камень обладал необходимой капиллярностью. Нужно уметь выбирать. Голомб и Елисей постигли это искусство в совершенстве. Они сначала обнюхивали камень и, если он уж очень попахивал сыростью, принимались его лобзать.
— Ох, и наживем же мы себе тут каменную болезнь!— сказал Голомб.
— Ничего, — бодро отозвалась Катя. — Только бы пришла советская власть. Поедем лечиться в Кисловодск или куда еще едут с этим делом?
— В Ессентуки, кажется, — вздохнув, промолвил Леська.
Ему особенно повезло: он и сам напился, и Кате понес полную чашку. «Человек не пропадет!» — вспоминал он свой любимый афоризм.
Вдруг навстречу шагнул какой-то бородач.
— Слушай, парень, — заговорил он, задыхаясь. — Продай мне эту чашечку.
— Рад бы, да не могу: это для девушки.
— Продай! А я тебе за это — вот.
Он вынул золотые часы с тремя крышками и тяжелой цепью, часы, присущие купцам второй гильдии, как шуба на черных хорях.
— Ну, как? Сладились? Бери. Ведь я... Я ж умираюуу!
Лицо его было таким обвислым, полные когда-то щеки опали, в глазах металась сумасшедчинка.
— Понимаешь, — страстно бормотал бородач, — почки больные... Врачи велели пить, как можно больше пить, а тут...
Леська молча протянул ему чашку. Бородач схватил ее обеими руками и, запрокинув голову, хлебнул, как водку. Кажется, даже опьянел.
Леська взял у него свою чашку и снова побрел на промысел.
— А часы? — крикнул вдогонку бородач счастливым голосом.
— Да ну их! — отмахнулся Леська.
Под утро канонада возобновилась. Какая-то тень мелькнула у душника. Леська выстрелил наугад. Канонада вскоре прекратилась, но минут через десять у всех душников загремели взрывы: это саперы заложили у отверстий пироксилиновые шашки, и ядовитый дым изо всех щелей пополз в каменоломни. Теперь все кинулись к душникам, открытым к морю. Но часовые не могли сойти с постов.
Кашляя и задыхаясь, прибежал Голомб.
— Катя, иди к морю, а я тут подежурю. И ты, Бредихин, иди. Через четверть часа всю эту муру вытянет сквозь дырки.
Он приложил кусок какой-то афиши к стене и, когда она стала мокрой, ткнулся в нее лицом. Но Катя и Елисей не уходили. Тогда Голомб подбежал к Кате и приложил к ее лицу влажную бумагу.
— Вылазка! — пронесся вдруг приказ по катакомбам.
Леська и Голомб понеслись к своим отрядам. Катя побежала за Голомбом.
— Мандраж! — крикнул Майор и кинулся в атаку.
Утро было туманным. Передовые вылезли из нор незамеченными и всей линией рванули гранатами колючую проволоку. Путь сразу же открылся. Партизаны кинулись вперед. Из клочьев утреннего тумана стало отчеканиваться орудие: оно стояло против главного входа и уже готовилось бить прямой наводкой. Партизаны мгновенно перестреляли всю его прислугу. Еще бы минута — и они на свободе. Но с севера дул чистый норд, и туман уходил к морю. Перед «Красной каской» оказалась пехота, которая наступала, гоня перед собой население окрестных деревень. Стрелки дали залп — один, другой, третий. Теперь пробиться вперед можно было только сквозь женщин и детей, среди которых оказались родственники бойцов «Красной каски».
— Не стреляйте! Деточки! Не стреляйте!
— Отступать! скомандовал Петриченко и рухнул на землю. В каменоломни! Отступать! — снова закричал он и потерял сознание.
Его подхватили под мышки и потащили к главному входу. Кто-то поднял Петриченко ноги. По дороге Леська увидел мертвого Голомба, а поперек его тела — труп Кати. Орудие, выплывшее из тумана, не участвовало в бою, потому что белые не рискнули к нему подойти. Вскоре в катакомбы вернулись последние бойцы «Красной каски». Без вожаков.
Когда все замолкло, из белого стана раздался голос, звучавший в рупор:
— Мирные жители могут выйти из каменоломен! Им ничего не будет! Белая гвардия с населением не воюет.
